Мне показалось, ответь она иначе, и Звездочадский ударил бы ее. Я никак не мог взять в толк, отчего моя внезапная забывчивость так рассердила друга. Хотя, возможно, я поторопился с суждениями, и дело было вовсе не во мне, а в очередном cher ami Ангелики.
— Прошлой весной по всем фронтам объявили наступление. Мы выбивали врага из деревень, он усиленно сопротивлялся, не желая сдавать позиции. Михаил с несколькими солдатами был направлен в местечко S*, где наш передовой разъезд обнаружил позицию неприятеля. Им была поставлена цель занять S*. Сперва все шло очень неплохо, отряду улыбалась удача. Они окружили дом, принялись его обстреливать и даже подстрелили трех часовых, один сам дал деру. Однако к врагу неожиданно подошло подкрепление. Михаил принял решение сражаться, хотя соотношение сил было явно не в нашу пользу.
Но вам нужно знать врага — он порядком трусоват. Если наш солдат готов драться не щадя живота, а умирая непременно прихватит с собой одного-двух противников, то вовсе не таков неприятель. Он печется прежде всего о собственной шкуре. Он дерется, лишь когда уверен в победе, и ждет того же от нас. Он никак не возьмет в толк, что мы можем идти в атаку лишь с горсткой солдат да собственным упорством, и все боится подвоха. Это-то его и губит.
Наши провели передислокацию и принялись обороняться. Много беды доставлял пулемет, что был запрятан на чердаке. Михаил вызвался уничтожить его. Под непрерывным обстрелом он взобрался на крышу сарая, примыкавшего к чердаку, и оттуда бросил в окно ручную бомбу, которая опрокинула расчет и поранила его самого. Не обращая внимания на рану, Михаил продолжал бой до полной капитуляции врага.
Я слушал Звездочадского и с ужасом понимал, что не помню ни минуты описываемого им сражения. То ли Габриэль сочинял на ходу, то ли меня поразила внезапная амнезия. Была ли она следствием ранения или предвестником отцовского безумия?
Какие-то время я не мог ни о чем думать, кроме собственной забывчивости, все корил себя и терзался ею. Однако понемногу, наблюдая за игрой, за общением, за шутками, я решил, что неожиданное беспамятство было результатом волнения, и перечитав свои дневники, смогу найти подтверждение либо опровержение рассказанной Звездочадским истории. Тем временем ваза пустела. Арика просили исполнить романс. Он спел очередное творенье Лизандра, отчего порядком притихший поэт воспрянул духом и принялся подсказывать Звездочадскому, когда Разумовский все-таки дал ему задание сочинять эпиграмму на Горностаева. И вот остался последний фант.
Гар поднял вазу повыше, тряхнул ее:
— Каждый из вас уже вытянул что-то. И почти к каждому вернулась его вещь, хотя некоторым пришлось для этого основательно попотеть. У меня осталась последняя, я знаю, кто ее владелица. Задание придумано мною заранее. Пусть Сибель (а я знаю, что последний фант принадлежит ей) предскажет будущее каждому из присутствующих.
— Неожиданно, — улыбнулась сестра Лизандра и эта милая, искренняя улыбка преобразила ее простенькое личико, сделав его почти красивым. — Я не отказываюсь, нет, но позвольте немного подумать. Мы могли бы вернуться в библиотеку. Книги — мои давние друзья, я чувствую себя уютно в их обществе.
По просьбе Сибель в библиотеку перенесли и ширму, за которую скрылась девушка. Рядом поставили стул, куда садился каждый, ожидающий предсказания. Сибель наугад называла полку в шкафу, том и страницу, где следовало искать будущее. Порой предсказания попадали в точку, порой звучали непонятно и малоубедительно.
Ангелика открыла картинку из журнала мод. Это привело красавицу в восторг:
— Чудесно! Восхитительно! Значит, я попаду на бал к князю Магнатскому. Здесь нарисовано платье один в один как я заказала у Жоре и Жоржу.
Мне выпало старое, с пожелтевшими страницами собрание философских диалогов, где на названной Полиной странице я прочитал: «Истинная любовь редко бывает взаимной. Счастливой — еще реже». Пожав плечами, я вернул книгу на место. Отец Деметрий строго осуждал всякого рода гадания и суеверия, называя их бесовщиной. Однако на войне случалось всякое. Я знал солдата, который, едва его определили в наш полк, заявил, что вскоре найдет свой конец. Мы взялись ободрять его, но не миновало и месяца, как над ним разорвалась граната, и одним из осколков ему перерезало шейную артерию.
Звездочадский отнесся к предсказанию равнодушно. В отличие от меня он прочитал его вслух, все-таки Габриэль был позером.
Держи себя в руках, не злись по пустякам,
Исполнится в веках начертанное нам.
Не скрыться от судьбы, бессильны и слабы
Пред волею Творца послушные рабы.
— Вот уж и не знаю, что относиться к своему будущему, потому как рядом со стихами намалеван некий господин в черном. Быть может, он символизирует Смерть — тут я не смею спорить, ибо смерть ходит по пятам за всяким, кто вовлечен в военные действия, а может быть это Тень, Ночная Тень, что тоже верно.
Звездочадскому ответила Марика:
— В предсказании обязательно присутствует неоднозначность, не то оно перестанет быть предсказанием. Узнать, правильно ли мы угадали, можно лишь когда будущее свершится.
Самой девушке выпало изображение цветущего дерева.
— Я знаю наверное, что яблоня в цвету означает невесту. Антон, а что тебе нагадала Сибель?
— Финансовые траты, — сострил за Антона Горностаев.
Один Разумовский не участвовал в гадании, заявив, что они суть плод чрезмерно пылкого воображения и не имеют под собой научной основы, а посему бессмысленны.
В обратный путь Габриэль отправил сестру вместе с матушкой в экипаже, а мне предложил вернуться, как и пришли, пешком. Уже стемнело, но темнота давно перестала быть для нас препятствием — привычные к ночным вылазкам, мы научились выбирать верное направление внутренним чутьем. В небе перемигивались звезды, внизу, скрытая деревьями, бурлила река — черная среди черноты, и казалось, будто сам Стикс влечет мимо нас свои воды.
Сквозь тьму до меня донесся голос Звездочадского:
— Хоть убейте, не понять мне этого новомодного увлечения! За годы, проведенные солдатом, я приспособился к неопределенности. Какая, должно быть, тоска знать наперед с кем повстречаешься, с кем разругаешься, куда пойдешь, какой фрак наденешь. Вот уж увольте! Коли мне на роду написало пасть от шальной пули, не желаю ведать о том ничего до самого щелчка затвора. Засиделся я в Мнемотеррии, вот что. Скучаю по армии: по эскадронному командиру, по офицерам нашим, по солдатам, даже по неприятелю скучаю. Еще о коне своем беспокоюсь. Занятно, правда? Скотина бессловесная, а столько верст вместе прошли, что прямо родным стал. Как он там без меня? Хорошо ли за ним ходят? Отъелся ли? Не захворал?
Речь Звездочадского не предполагала ответа, поэтому я сказал то, что волновало меня сильнее прочего:
— А я только о медкомиссии думаю, ни о чем другом не получается.
— Решится в вашу пользу, вот увидите. Хороший солдат слишком ценный материал, чтобы им разбрасываться, и наши медикусы это отлично сознают.
— Хорошо, коли так, — согласился я, однако сомнения не отступили.
Некоторое время были слышны лишь шорох наших шагов, гул реки да редкое совиное уханье. Затем Ночная Тень все-таки задал вопрос, которого я боялся:
— Что за беда стряслась с вами на вечере у Аполлоновых? Откуда ваше внезапное беспамятство? Я не верю, будто вы вправду собрались отдать святого Георгия в угоду какой-то дурацкой забаве.
Я пожал плечам, забыв, что Звездочадский не может видеть моего жеста. Прежде я никогда не страдал провалами в памяти. Вернее всего, причина крылась в ранении, ведь несмотря на браваду, мое тогдашнее состояние было довольно скверным. Да и падая с коня, я запросто мог ушибиться головой. Разумеется, на предмет синяков и шишек я себя не обследовал. А если так, наши медики были правы, отправляя меня в отставку. Но беспокоить своими невеселыми думами приятеля мне не хотелось, поэтому я ответил иное:
— Мое детство и отрочество прошли в загородном поместье. Виною известных вам обстоятельств мы держались особняком, не принимали гостей, не наносили визитов. Мне непривычны многолюдные собрания, и еще менее привычно выступать средоточием общего внимания. Похоже, я растерялся.