Самым занятными являлось то, что попасть в парк через колоннаду было решительно невозможно. Зато отвесно под колоннами открывался темный провал под землю, куда вела каменная лестница. Ступивших на нее храбрецов ждала протяженная пещера, пройдя которую насквозь можно было очутиться в парке много дальше колонн. В центре пещеры плакал фонтан, в круглом бассейне стыла неподвижная черная вода. Фонтан окружали каменные скамьи, выраставшие прямо из пола, а низкий свод пещеры поддерживали колонны — целый лес, простирающийся далеко по сторонам. Каждую из колонн украшала резьба, не повторяющаяся больше нигде. Подземная колоннада освещалась масляными светильниками, а на бортике бассейна обычно горели свечи, вторя плачу фонтана восковыми слезами.
И зала внизу, и надземная часть колоннады, и парк являли собой грандиозное сооружение, приводящее в благоговейный трепет перед могуществом Творца и человеческим гением.
На сей раз под землей было людно. Между колонн прохаживались нарядно одетые дамы и кавалеры, многие держали в руках зажженные свечи. Несмотря на царящую в пещере прохладу, дамы обмахивались веерами, их плечи были обнажены в угоду моде. Мужчины раскланивались встреченным знакомым, хлопали друг друга по плечу и целовали надушенные перчатки своих или чужих спутниц. Дальше от бассейна, где света было меньше, я разглядел горожан победнее, в темной одежде безо всяких прикрас. У них в руках тоже теплились огоньки.
Мы углубились в каменный лес. Януся улыбалась друзьям и рекомендовала им меня.
— Где-то здесь должны быть Габриэль с Ангеликой. Мы расстались после визита к Жоре и Жоржу, но уговорились встретиться на колоннаде. Попробуем их поискать?
Мы продолжали переходить от одних знакомых к другим, улыбаясь и расточая комплименты, однако ни Звездочадского, ни Ангелики не встретили, зато заметили Сибель Аполлонову. Девушка приветливо замахала нам с каменной скамьи и предложила устроиться рядом. Поскольку места для сидения по большей части уже были заняты, ее приглашение пришлось кстати. Я набросил на поверхность скамьи свой мундир, чтобы девушкам было удобнее сидеть. Сам я предпочел остаться стоять, так мне удавалось охватить взглядом гораздо больше.
Лизандра я приметил сразу. С моего места было отлично видно, как пиит спускается по ступенькам, как протискивается сквозь толпу к фонтану. Облик его был проникнут щегольством на грани с театральностью: невысокий, полный, с завитыми белокурыми локонами, в светлом фраке с золотыми вензелями, в белоснежном шейном платке, заколотом искрящимся топазом, и белых перчатках пиит точно светился во мраке пещеры. Отодвинув свечи, Лизандр присел на бортик каменной чаши фонтана, устремил взор на темную гладь воды и принялся декламировать.
Своей отстраненностью Лизандр живо напомнил мне Лигею, и я принялся развивать эту мысль дальше, обнаруживая между ними все больше и больше сходства. Однако имелись и различия. Лигея не стремилась привлечь внимание внешностью или манерой одеваться. Она как бы являлась проводником, через который стремился живой ток поэзии, стихи были продолжением ее существа, столь же естественным, как дыхание или смех, прочее для нее не существовало. Лизандр же отграничивался от толпы старательно, целеустремленно: до мелочей продуманным обликом, нарочитой манерностью, возведенным в степень аристократизмом, подчеркнутым душевным надрывом. Уже то место, что он избрал — особняком, в круге света пылающих свечей, выделяло его среди окружения.
Сидя на бортике фонтана, глядя на недвижную воду, точно отыскивая в ее глубинах одному ему ведомые письмена, Лизандр читал стихи. Его голос звучал напористо и громко, заполняя самые отдаленные уголки пещеры, усиливаясь акустикой каменных сводов и возвращаясь стократ.
Где-то в горном краю
Кругом сходятся скалы,
Словно в вечном бою
Короли-великаны.
Скалы громом гремят,
Скалы сказки хранят
Про войну и про раны,
Про деянья дней славных.
Там, в надзвезной тиши,
В колыбели дорог,
Где с землею смыкается небо,
Обменяв жизнь на жизнь,
А клинок на клинок,
Преломив пополам кусок хлеба,
Старый-старый обряд:
Нет вернее, чем брат,
Ныне узы родства нерушимы.
Стук сердец в унисон,
На двоих один сон,
Мы отныне навек побратимы.
Позови — я приду
От последней черты,
По снегам добреду,
Через реки-мосты.
Я приду на твой зов,
Где бы ни был отныне,
Через сотню миров —
Мы теперь побратимы.
Пока Лизандр читал, я заметил волнение среди собравшихся, — кто-то проталкивался к выходу. Словно единое живое существо, толпа откликнулась шепотками, заволновалась, зашелестела. Головы обернулись вослед беглецу, Лизандр тоже поднял глаза от водной глади. Точно почувствовав устремленное на него внимание, беглец обернулся, и я сумел разглядеть его лицо. Это оказался Арик, руки его были сжаты в кулаки, рот искривлен в пренебрежительной гримасе, словно он застиг Лизандра за чем-то очень-очень скверным. Мне показалось, Лизандр кинется за певцом, и действительно пиит вскочил, сделал шаг, другой. Он двигался медленно, точно во сне или в толще воды, точно сомневаясь в своих действиях. За это время Арик успел взбежать по лестнице и скрыться из виду.
— Что стряслось? — привстала Январа, пытаясь разглядеть, чем вызвана суматоха.
— Арик ушел, — пояснил я.
— Арик был здесь, но ушел? Отчего же? По-моему, Лизандр замечательно читает. И стихи хорошие.
— Я встретил Арика сегодня, он рассорился с Гаром, был очень расстроен. Осмелюсь предположить, что стихи напомнили ему об этой ссоре.
— Сколько их помню, братья были тенью друг друга! Даже не представляю, что могло их рассорить, — Януся покачала головой.
— Вам лучше спросить у Арика.
Я не любил обсуждать подробности чужих жизней. Хотя певец и не просил сохранять нашу беседу втайне, я считал себя не вправе поверять его переживания окружающим.
— Брат теперь расстроится, — прошелестела Сибель.
Она оказалась права. После недолгой паузы Лизандр продолжил читать, но уже без прежнего запала. Его стихи без преувеличения были хороши. Хотя я слышал их не единожды — от него самого или из других уст, здесь, на колоннаде, они звучали совершенно иначе. Мистическая атмосфера подземной залы, напряжение ловящей каждой слово толпы, всхлипы, перешептывания, слезы на лицах барышень — все это придало поэзии Лизандра осязаемое воплощение. Стихи воспринимались плотными, густыми с ноткой дымчатой горечи. Однако по мере исполнения пиит понемногу восстанавливал душевное равновесие. На последнем стихотворении Лизандр даже поднял взгляд от темного зеркала воды к своим слушателям и изобразил на лице улыбку.
— Жаль, что мы не взяли цветы, — огорчился я.
— Цветы? — переспросила Сибель. — Но на колоннаде не принято дарить цветы. Смотрите, сейчас начнется самое интересное.
Отзвуки голоса Лизандра потихоньку рассеивались в пространстве. Собравшиеся люди пришли в движение, потянулись к выходу. Однако прежде чем уйти, они подходили к Лизандру и, наклоняясь, клали что-то к его ног либо на бортик каменного бассейна. Я присмотрелся. Люди оставляли те самые свечи, что держали в руках! А я-то гадал, откуда они здесь берутся!