– Здравствуй, Клифф, – сказала мама и сделала паузу. Она всегда делала эту паузу, и у меня от этого каждый раз разрывалось сердце. Она ждала ответа, которого никогда не будет.
У мамы была масса мелких ритуалов для этих визитов. Она рассказывала отцу о том, что произошло за неделю, как играли «Блю Джейз» – своё увлечение бейсболом я перенял от отца. Она ставила стул рядом с кроватью и держала его левую руку в своей правой. Его пальцы всегда рефлекторно обхватывали её руку. Никто так и не снял золотое обручальное кольцо с его пальца, и мама тоже по-прежнему носила своё.
Я почти ничего не говорил, просто смотрел на него – на это, на пустую оболочку, тело без разума. Оно лежало и глядело на маму, его рот иногда кривился, складываясь в зародыш улыбки или гримасы, – а может, это были просто случайные движения. Когда мама говорила, он иногда издавал звуки, впрочем, он что-то тихо булькал и когда она молчала.
Мой персональный дамоклов меч. Я сейчас на пять лет старше, чем папа был в тот день, когда в его мозгу лопнули кровеносные сосуды, смыв алой волной его разум и личность, его радости и горести. На стене его комнаты висели электронные часы, показывавшие время яркими чёткими цифрами. Слава богу, что часы теперь не тикают.
Закончив разговаривать с отцом, мама поднялась со стула и сказала:
– Ну ладно.
Обычно я просто высаживал её у дома на обратном пути в город, но на сей раз совершенно не хотелось говорить в машине.
– Подожди, мама, – попросил я. – Сядь. Мне нужно тебе что-то сказать.
Она села с выражением удивления на лице. В палате моего отца в Институте был лишь один стул, который она и занимала. Я опёрся на бюро, стоящее на противоположном краю комнаты, и посмотрел на неё.
– В чём дело? – поинтересовалась она. В её голосе слышался вызов, и я понимал почему. Когда-то давно я пытался поговорить с ней о бессмысленности наших еженедельных визитов, о том, что папа на самом деле не осознаёт, что мы здесь. Мама пришла в ярость и устроила мне такую словесную выволочку, каких я не знал с детства. Она явно ожидала, что я снова подниму этот вопрос.
Я сделал вдох, медленно выдохнул и заговорил:
– Я… не знаю, слышала ли ты об этом, но существует один процесс… О нём было во всех новостях… – Я замолчал, надеясь, что достаточно намекнул, о чём я собираюсь сказать. – Его делают в компании под названием «Иммортекс». Они перемещают человеческое сознание в искусственное тело.
Она молча смотрела на меня. Я продолжил:
– И, в общем, я собираюсь это сделать.
Мама заговорила медленно, словно переваривая идею по одному слову зараз.
– Ты собираешься… переместить своё… своё сознание…
– Именно так.
– В искус… искусственное тело.
– Да.
Она больше ничего не сказала, и я, как это было в детстве, почувствовал, что должен заполнить эту паузу, как-то объясниться.
– Моё тело никуда не годится – ты это знаешь. Оно практически наверняка меня либо убьёт, – если повезёт, подумал я, – либо превратит в то, чем стал папа. Я обречён, если останусь в этой… – я положил ладонь с растопыренными пальцами себе на грудь, – в этой оболочке.
– Это работает? – спросила она. – Этот процесс – он правда работает?
Я улыбнулся своей самой бодрой улыбкой.
– Да.
Она посмотрела мимо меня на отца; выражение беспокойства на её лице разрывало мне сердце.
– А они не могут… не могут Клиффа…
О господи, ну и тупица же я. Мне даже в голову не пришло, что она свяжет это с отцом.
– Нет, – сказал я. – Нет, они лишь копируют сознание. Они не могут… не могут обратить вспять…
Она глубоко вздохнула, явно пытаясь взять себя в руки.
– Прости, – сказал я. – Хотел бы я, чтобы это было не так, но…
Она кивнула.
– Но они могут помочь мне – пока не стало слишком поздно.
– Значит, они перенесут… перенесут твою душу?
Я посмотрел на мать в полнейшем изумлении. Наверное, поэтому она и приходила к отцу – в надежде, что душа всё ещё где-то там, под разрушенным мозгом.
Я так много обо всём этом читал и хотел всё это ей рассказать, заставить её увидеть. До двадцатого столетия люди верили в существование élan vital – жизненной силы, какого-то особого ингредиента, отличающего живую материю от обычного вещества. Но по мере того, как биологи и химики находили мирские, естественные объяснения для каждого проявления жизнедеятельности, понятие élan vital было отброшено как излишнее.