Однако идея о существовании чего-то неосязаемого, что составляет разум (души, духа, искры божьей, зовите как угодно), кое-где всё ещё владела людским воображением, несмотря на то что наука могла теперь объяснить практически каждую особенность мозговой активности, не прибегая к чему-либо, кроме полностью понятных физики и химии.
Обращение моей матери к душе было так же нелепо, как попытка возродить понятие élan vital.
Но озвучить ей это означало также сказать, что её муж полностью и необратимо мёртв. Возможно, понимание этого было бы для неё благом, но мне явно чего-то недоставало в сердце для подобных благодеяний.
– Нет, – сказал я, – они не переносят душу. Они лишь копируют паттерны, которые составляют сознание.
– Копируют? А что происходит с оригиналом?
– Он… видишь ли, он передаёт юридические права личности копии. А после этого биологический оригинал удаляется от общества.
– Удаляется куда?
– Это место называется Верхний Эдем.
– Где это?
Хотел бы я, чтобы был другой способ это сказать.
– На Луне.
– На Луне!
– Да, на обратной стороне Луны.
Она покачала головой.
– Когда ты собираешься это сделать?
– Скоро, – ответил я. – Очень скоро. Я просто… просто не могу больше ждать. Бояться, что чихну или как-то не так согну шею… Или вообще не сделаю ничего – и окажусь с разрушенным мозгом, парализованным или мёртвым. Это ожидание убивает меня!
Она вздохнула, издав долгий шелестящий звук.
– Приходи попрощаться перед тем, как отправишься на Луну.
– Я прощаюсь сейчас, – сказал я. – Я собираюсь сделать это завтра. Но новый я будет регулярно тебя навещать.
Мама взглянула на отца, потом снова посмотрела на меня.
– «Новый ты», – повторила она, качая головой. – Я не хочу терять…
Мама оборвала себя, но я знал, что она хотела сказать: «Я не хочу терять последнего дорогого мне человека».
– Ты не потеряешь меня, – сказал я. – Я по-прежнему буду к тебе приходить.
Я указал на отца, который забулькал, возможно, даже в ответ на мой жест:
– Я по-прежнему буду навещать папу.
Мама слегка качнула головой, не веря.
Я возвращался домой в Норт-Йорк в печальных раздумьях.
Мне не нравилось видеть маму такой. Она поставила на кон всю свою жизнь в надежде, что отец каким-то образом вернётся. Конечно, умом она понимала, что повреждение мозга необратимо, но разум и чувства не всегда действуют синхронно. Каким-то образом то, что случилось с моей матерью, подействовало на меня сильнее, чем произошедшее с отцом. Она любила его так, как, я всегда надеялся, кто-нибудь когда-нибудь полюбит меня.
И в моей жизни был особый человек, женщина, к которой я испытывал очень глубокие чувства и которая, я думаю, испытывала то же самое ко мне. Ребекке Чонг был сорок один год – совсем немного младше меня. Она была большой шишкой в канадском филиале IBM, и денег ей хватало. Мы были знакомы около пяти лет и часто встречались, хотя по большей части в компании друзей. Но между нами двоими всегда было нечто особенное.
Я помню ту новогоднюю вечеринку. Как и многие из наших дружеских сборищ, она проходила в квартире Ребекки, роскошном пентхаусе на пересечении Эглинтон и Янг. Ребекка обожала принимать гостей, и жизнь нашей группы вращалась вокруг её квартиры, вдобавок из её дома был прямой выход в метро.
Я всегда приносил Ребекке цветы, когда приходил к ней. Она любила цветы, и я любил дарить их ей. На Новый год я принёс охапку красных роз – попросил парня в цветочном магазине проследить, чтобы цвет был идеальным, потому что сам я этого не мог сделать. Когда я приехал, то вручил Ребекке букет и мы, как всегда, поцеловались. Это не был долгий страстный поцелуй – мы были просто хорошими друзьями, по крайней мере на людях, – но он всё же отзывался чуточку больше, чем нужно, когда наши губы смыкались на эти долгие несколько секунд.
В моей жизни было много секса, но эти поцелуи правда возбуждали меня больше всего. И всё же…
И всё же мы с Ребеккой никогда не заходили дальше этого. Да, её рука иногда случайно оказывалась на моём бедре – мягкое, нежное касание в ответ на шутку или комментарий или, и так было приятнее всего, без какой-либо причины вообще.
Я так её хотел, и думаю – да нет, я знал это, ни на секунду не сомневался, – что она тоже меня хотела.
Но потом…
Потом я снова отправлялся повидать отца вместе с матерью.
И это разрывало мне сердце. Не только из-за того, что жизнь мамы оказалась разрушена тем, что с ним случилось, но также потому, что то же самое, вероятно, ожидало в будущем и меня. И я не мог позволить, чтобы наши с Ребеккой отношения закончились для неё так же, как для моей матери, чтобы на ней повис бременем некто с разрушенным мозгом, чтобы ей пришлось жертвовать своей жизнью, единственной и неповторимой, ради забот о пустой оболочке, которая некогда была мной.