Хотя, в сущности, и не жил.
Я виделся с мамой раз в неделю, по понедельникам в середине дня. Иногда мы виделись чаще: на День матери, на день её рождения, на Рождество. Но временем наших регулярных встреч было 14:00 в понедельник.
И повод был совсем невесёлый.
Отпечатки пальцев открыли мне путь в дом, где я вырос, прямо на берегу озера. Он стоил недёшево во времена моего детства; сейчас же это было целое состояние. Торонто, словно чёрная дыра, заглатывает всё, что попадает в его радиус. Он сильно вырос за три года до моего рождения, когда к нему присоединили пять окрестных муниципалитетов. Сегодня он увеличился ещё больше, поглотив прилегающие города и местечки, раздувшись до восьмимиллионного гиганта. Дом моих родителей был больше не в предместье; теперь он был внутри городского центра, тянувшегося вдоль побережья от Си-Эн Тауэр на пятьдесят километров в обоих направлениях.
Нелегко было входить в мраморное фойе через парадный вход. Дверь в «берлогу» отца была по правую руку, и моя мать, даже через столько лет, не позволяла в ней ничего менять. Я всегда старался не смотреть в открытую дверь – и у меня никогда не получалось. Тиковый стол по-прежнему был там, как и кожаное крутящееся кресло.
То была не только печаль, то была вина. Я не сказал маме, что мы с отцом ругались, когда ему стало плохо. Я не врал ей – врать совершенно не умею, – но она считала, что я услышал, как он падает, и прибежал к нему, а он был не в том положении, чтобы возражать. Я бы как-нибудь пережил, если бы она узнала про фальшивое удостоверение, но точно не перенёс бы, смотри мама на меня с мыслью, что это я виноват в случившемся с человеком, которому она посвятила свою жизнь.
– Здравствуйте, мистер Салливан, – сказала Ханна, появляясь из кухни. Мамина экономка, живущая в доме, женщина примерно моих лет.
– Привет, Ханна, – ответил я. Обычно я всех прошу звать меня по имени, но никогда не предлагал этого Ханне. Из-за нашей близости в возрасте она при таком обращении слишком сильно напоминала бы мою сестру, делающую то, чем на самом деле я должен заниматься: присматривать за матерью. – Как она?
У Ханны были мягкие черты лица и маленькие глаза; она, должно быть, относилась к тому типу женщин, которые становились добрыми толстушками в эпоху до появления лекарств, ликвидировавших ожирение. По крайней мере, некоторые болезни всё-таки научились лечить за последние двадцать семь лет.
– Неплохо, мистер Салливан. Я подала вашей маме ланч около часа назад, и она почти все съела.
Я кивнул и двинулся дальше по коридору. Дом был элегантным; я не понимал этого в детстве, но видел сейчас: коридор, отделанный деревянными панелями, маленькие мраморные статуэтки в нишах, освещённые изящными медными светильниками.
– Привет, мам! – крикнул я, подойдя к основанию изгибающейся дубовой лестницы.
– Я спущусь через секунду, – ответила она сверху. Я кивнул и направился в гостиную, в которой было окно во всю стену, выходящее на озеро.
Через несколько минут появилась мама. Она была одета, как всегда в таких случаях, в одну из блузок, что носила в 2018-м. Она знала, что лицо её изменилось, и даже с кое-какой пластикой в ней трудно узнать ту женщину, какой она была на четвёртом десятке. Видимо, мама считала, что старая одежда может в этом помочь.
Мы уселись в мою машину, зелёную «Тойоту Дила», и отправились на двадцать километров к северу в Брамптон, где располагался Институт. Там, разумеется, был лучший уход, который можно купить за деньги. Огромный, заросший деревьями участок с современного вида центральным корпусом, который по виду был больше похож на фешенебельный отель, чем на больницу, – возможно, они нанимали того же архитектора, что проектировал Верхний Эдем. Стоял приятный летний день, и несколько человек – пациентов? жильцов? – прогуливались в инвалидных креслах по окрестностям в сопровождении персонала.
Моего отца среди них не было.
Мы вошли в холл. Охранник, чёрный, лысый, бородатый, знал нас. Мы обменялись парой любезностей и поднялись в папину палату на второй этаж.
Его переворачивали и передвигали, чтобы избежать пролежней и прочих проблем. Иногда мы обнаруживали его лежащим, иногда сидящим в инвалидном кресле. А порой даже пристёгнутым к доске, которая удерживала его в вертикальном положении.
Сегодня отец был в постели. Он повернул голову, посмотрел на маму, на меня. Он осознавал своё окружение, но и всё на этом. Врачи говорили, что у него разум младенца.
Он сильно изменился за это время. Волосы побелели, и, конечно, у него было морщинистое лицо мужчины шестидесяти шести лет – в данном случае не было никакого смысла в косметической хирургии. Его длинные конечности были худыми и тонкими; несмотря на всю электрическую и мануальную стимуляцию, невозможно поддерживать мускулатуру, не занимаясь настоящей физической активностью.