Однажды вечером, когда мы втроем окружили его, прощаясь перед отходом ко сну, он, по своему обыкновению, поцеловал обеих сестер и, также по своему обыкновению, пожал мне руку. Диана, шаловливо настроенная в этот вечер (она не была подвластна мучительному гнету его воли, ибо обладала сама не менее сильной волей — правда, иначе направленной), внезапно воскликнула:
— Сент-Джон, ты называешь Джен своей третьей сестрой, а обращаешься с ней не как с сестрой: что же ты ее не поцелуешь?
Она подтолкнула меня к нему. Я решила, что Диана слишком уж разошлась, и смутилась. Но не успела я опомниться, как Сент-Джон наклонил голову, его прекрасное античное лицо очутилось на одном уровне с моим, его пронзительные глаза вопрошающе посмотрели в мои — и он поцеловал меня. На свете не существует ни мраморных, ни ледяных поцелуев — но именно так мне бы хотелось назвать поцелуй моего преподобного кузена. Быть может, существуют испытующие поцелуи, — таким именно и был его поцелуй. Поцеловав меня, он посмотрел, какое это на меня произведет впечатление; оно отнюдь не было потрясающим: я уверена, что не покраснела, скорее слегка побледнела, ибо почувствовала, что этот поцелуй был как бы печатью, скрепившей мои оковы.
С тех пор он никогда не забывал выполнить этот обряд, и та спокойная серьезность, с какой я принимала его поцелуй, казалось, даже придавала ему в глазах Сент-Джона некоторую прелесть. Что до меня, то мне с каждым днем все больше хотелось угождать ему, но и с каждым днем становилось яснее, что для этого мне придется в значительной мере отказаться от себя, подавить часть своих способностей, сообщить новое направление своим вкусам, принудить себя стремиться к целям, к которым у меня нет врожденного влечения. Он хотел воспитать меня для таких возвышенных сфер, которые были мне недоступны; для меня было мучением постоянно стремиться к идеалу, который он ставил передо мной. Достигнуть его было так же невозможно, как придать моим неправильным чертам непогрешимую классическую правильность его лица или сообщить моим изменчивым зеленым глазам лазурную синеву и великолепный блеск его глаз.
Предложение.
В один из дней Сент-Джон, закончив наши дневные занятия и убрав книги в стол, сказал:
— А теперь, Джен, вы пойдете со мной гулять.
— Я позову Диану и Мэри.
— Нет. Сегодня утром мне нужна только одна спутница, и этой спутницей будете вы; оденьтесь потеплее и выходите через черный ход; идите по дороге к вершине Марш-Глен; я догоню вас через минуту.
Я покорно выполнила приказание Сент-Джона и через десять минут уже шагала рядом с ним по глухой тропе, зябко кутаясь в свой плащ — порывы ледяного ветра буквально пронизывали меня насквозь. Неотвратимо приближалась зима, и сегодняшний промозглый серый день был словно ее предвестником.
— Давайте отдохнем, — сказал Сент-Джон, когда мы подошли к утесам, охранявшим ущелье, в конце которого ручей низвергался шумным водопадом; немного поодаль высились горы, уже без покрова травы и цветов, одетые лишь вереском и украшенные каменными глыбами. Здесь безлюдье превращалось в пустыню, веселые тона сменялись мрачными; горы словно стерегли это печальное одиночество, это последнее прибежище тишины…
Я села. Сент-Джон стоял возле меня. Он смотрел то на ущелье, то на стремнину; его взор то скользил по волнам, то поднимался к небу, от которого вода казалась свинцовой, подобно мрачным грозовым тучам над ней. Чудилось, будто он находится в таинственном общении с гением этих мест, он словно прощался с ними взглядом.
— Все это я увижу во сне, — сказал он, — когда буду спать на берегах Ганга, и еще раз — в предназначенный час, когда иной сон сойдет на меня, на берегах еще более таинственной реки.
Сент-Джон также сел; мы некоторое время молчали, затем он снова заговорил:
— Джен, я уезжаю через три месяца. Я заказал себе место на судне, которое отплывает в Ост-Индию.
— Господь да сохранит вас, вы будете трудиться на его ниве, — ответила я.
— Да, — сказал он, — в этом моя гордость и радость. Я слуга непогрешимого владыки. Мой властелин, мой законодатель, мой капитан — Всевышний. И мне странно, что все вокруг меня не горят желанием вступить под его знамена.
— Не всем дано то, что дано вам, и было бы безрассудно слабому идти рядом с сильным.
— Я говорю не о слабых, мне нет дела до них. Я обращаюсь только к тем, кто достоин этого труда и способен его выполнить.