— Джен, — мистер Рочестер обернулся ко мне. — Неужели ты избрала себе такую судьбу? Это немыслимо! Послушай, — он порывисто схватил меня за руку. — Даже если ты и не простила меня, даже если не хочешь больше меня видеть, я смирюсь с твоим решением, хотя оно и убьет меня, потому что любовь к тебе будет пылать в моем сердце до конца дней. Но отпустить тебя в Индию с этим фанатиком — нет, никогда! Скажи мне, какой грех ты хочешь искупить, какой проступок загладить? Наш брак не был признан людьми, но был заключен на небесах, я уверен в этом. Ведь мы любили друг друга, наше чувство было искренним и светлым, и разве оно не больше было угодно Богу, чем холодный расчетливый союз, на который толкает тебя этот человек? Ты предашь себя, свои мысли, чаяния, все, что дорого тебе — ради чего? Ради кого?
Он уже не сдерживал себя и говорил громко, страстно, взгляд его темных глаз буквально обжигал меня, а сила убеждения подчиняла себе, как еще некоторое время назад — властный призыв Сент-Джона. Я стояла оглушенная, полностью растерянная, и переводила взгляд с одного мужчины на другого, не в силах вымолвить ни слова.
Внезапно мистер Рочестер отпустил меня. Его губы тронула горькая усмешка, и он проговорил:
— Что ж, Джен, я вижу, что твой разум крепко сидит в седле и держит в руках поводья, не позволяя чувствам вырваться вперед и увлечь его на сомнительную дорогу. Какие бы страсти ни одолевали тебя, какие бы желания ни искушали, но в каждом случае последнее слово будет принадлежать трезвому суждению, и только разум будет решать. Пусть тебе угрожают бури, землетрясения и пожары, пусть весь мир катится в тар-тарары, ты всегда будешь следовать велениям своего разума и суровым догматам лживой морали. И ты уже избрала себе пастыря, как послушная, безропотная овечка… — его голос изменился, и он закончил тоном, в котором явно слышалась едкая ирония. — Так как же, мисс Эйр, я прав? Не сомневаюсь, что вы с вашим новым избранником будете прекрасной парой, и я от души желаю вам счастья…
Он смолк и посмотрел на меня. Какие-то слова почти ощутимо трепетали на его устах, но голос ему не повиновался:
— Прощайте.
И, не произнеся больше не слова, ни разу не оглянувшись, он вышел из дома. Обессиленная, я упала на колени и разрыдалась.
Сент-Джон опустился рядом со мной и произнес ровным тоном:
— Бог сотрет всякую слезу с твоих очей, и больше не будет ни смерти, ни плача, ни воздыхания, ни болезни… Ибо все прежнее прошло…
Я слушала и судорожно рыдала, будучи не в силах сдерживать свои чувства. Я вынуждена была дать волю слезам, так как отчаяние потрясало все мое существо. И тут раздался дрожащий от негодования голос Дианы:
— Это чудовищно… Чудовищно! Джен, не слушай его! Ты никуда не поедешь и не выйдешь за него! Сент-Джон, как ты можешь так поступать с ней?
— Смирение, Джен, — тем временем продолжал он, — основа всех христианских добродетелей. И мое сердце наполняется радостью оттого, что вы смогли смирить себя, обуздать те греховные помыслы, что владели вами, и сделать правильный выбор. Я знаю своего небесного учителя, знаю, что он справедлив и всемогущ; я зову вас опереться на Предвечного; не сомневайтесь, он выдержит бремя вашей человеческой слабости, — он склонился к моему лицу и прошептал: — Думайте, как я, Джен, верьте, как я… У вас должна быть лишь одна мысль: как лучше всего выполнить то дело, за которое вы взялись. Чтобы это осуществить, вам необходим супруг, а мне нужна жена, единственная помощница, которой я буду руководить в жизни и которую смогу удержать возле себя до самой смерти.
Словно завеса упала с моих глаз, и я увидела перед собою черствость и деспотизм. Мне стало ясно, что Сент-Джон, несмотря на свое красивое лицо и одухотворенные речи, столь же грешен, как я сама. Я снова взглянула на его черты, прекрасные в своей гармоничности, но страшные своей беспощадной суровостью, на его энергичный, но холодный лоб, на глаза, яркие, глубокие и пронизывающие, но лишенные нежности, на его высокую, внушительную фигуру, — и представила себе, что я его жена. О нет, никогда!
— Я презираю ваше представление о любви, — невольно вырвалось у меня; я поднялась и теперь стояла перед ним, гордо выпрямившись. — Я презираю то лживое чувство, которое вы мне предлагаете. Да, Сент-Джон, я презираю и вас, когда вы мне это предлагаете!
Я кипела от негодования. Для меня он словно перестал быть живым человеком и превратился в мраморную статую, его глаза казались холодными яркими сапфирами, его язык — говорящим инструментом, и только. И истина, спрятанная где-то глубоко внутри меня, погребенная под гнетом принципов и убеждений, привитых мне с детства, вдруг открылась мне во всей своей пронзительной ясности: пока я живу и мыслю, я не могу не любить мистера Рочестера.