Жар.
Я вернулась к доктору Лоусону, едва рассвело. Эдвард так больше и не приходил в сознание — у него был сильный жар, он бредил, и доктор беспокоился, что может начаться воспалительный процесс.
— Если это произойдет, — сказал он мне, — то жар может продержаться несколько недель, инфекция перекинется на второй глаз, сделав мистера Рочестера до конца жизни незрячим, а шрам на лице зарубцуется грубо и неаккуратно и будет представлять собой ужасающее зрелище.
— И как это можно предотвратить? — я с отчаянием переводила взгляд с мистера Лоусона на Эдварда.
— Вы должны обтирать его, чтобы сбить жар, давать ландаум, как только его начнут мучить боли, менять повязки на ране, каждый раз осторожно промывая ее, и молиться… Молиться, мисс Эйр, и уповать на Божью милость.
Так я и поступила. Я провела у постели мистера Рочестера двое суток, делая перерыв только на еду и беспокойный, короткий, урывками сон. Мои руки машинально делали все, что требуется для ухода за больным, а душа беспрестанно молилась, молилась так, как никогда в жизни — истово, горячо, безудержно — и мои молитвы были услышаны: на третий день жар начал спадать.
Все это время Эдвард, не переставая, звал меня: «Джен! Джен!», и когда я касалась его лица, чтобы сменить повязки, шептал: " Это ее пальчики! Ее маленькие, нежные пальчики… Моя Джен…». Эти слова были одновременно и радостью, и мукой для меня — ведь я знала, что как только он придет в себя, он тут же прогонит меня прочь. Отчаянная ревность к Сент-Джону, твердая уверенность, что я больше не люблю его и собираюсь замуж за другого, страх перед слепотой и уродством — все это будет терзать его гордое сердце, когда он очнется.
Я сидела в кресле около его кровати, когда услышала еле различимый вздох и слова:
— Что случилось? Где я?
Я склонилась над ним.
— Вы в Мортоне, сэр. Два дня у вас была лихорадка, но пару часов назад жар спал.
-Джен? Это ты? Ты здесь?
— Да, сэр.
— Почему я не вижу тебя?
— У вас сильно поврежден один глаз. Второй заплыл в результате удара об землю. Доктор Лоусон надеется, что его удастся спасти. Неужели вы не помните, что с вами произошло?
— Как в тумане… Я куда-то скакал, вокруг бушевала метель, я что есть силы погонял коня, желая как можно дальше уехать от… — внезапно он замолчал.
Я замерла. Сейчас Эдвард снова рассердится и станет со мной холоден и суров. Но нет, я ошиблась. Он нежно сжал мою руку, лежащую у него на груди, и проговорил:
— Ты не покинула меня, Джен?
— Конечно нет, сэр! Как только вы мы могли вообразить себе такое?
— Ты так добра, словно ангел, посланный мне Всевышним… А я, презрев все законы — и божественные, и людские — осквернил мой невинный цветок, коснулся его чистоты дыханием греха… Ты должна ненавидеть меня, Джен…
Я прикоснулась кончиками пальцев к его губам.
— Тссс… По-моему, у вас снова начинается жар, сэр. Я люблю вас так же, как и прежде, и даже больше — наша разлука, несчастье, свалившееся на вас, открыли мне всю глубину того чувства, что я испытываю к вам. И оно будет жить в моем сердце вечно.
Он глубоко вздохнул и отвернулся от меня.
— Но этот твой кузен, Риверс… Он сказал, что ты согласилась стать его женой. Это правда?
— Он просил моей руки… Но я не давала ему согласия, могу вам в этом поклясться.
— Значит, он солгал мне?
— Думаю, он просто принял желаемое за действительное и неверно истолковал мое молчание, которое последовало за его предложением.
— Ты воскрешаешь во мне надежду, Джен, — голос мистера Рочестера окреп, губы чуть тронула улыбка, а потом он вдруг снова помрачнел. — Но если твой кузен так увлечен тобой, с такой настойчивостью добивается твоего расположения, с таким жаром защищает и пытается оградить от моего общества — в праве ли я стоять у него на пути? Он достойный молодой человек, у него благородные помыслы… И он красив и полон сил, в то время как я обезображен и, возможно, останусь на всю жизнь слепым… Не пожалеешь ли ты о своем выборе? Ведь я предал твое доверие, жестоко обманул, глубоко ранил…
— Это так, сэр… — я немного помолчала. — Несколько месяцев назад я бежала от вас, не в силах простить. Мною владели горечь, обида, недоверие, я видела все в дурном свете, но сердце мое не переставало любить вас. Не перестало и сейчас.
Он вдруг приподнялся и привлек меня к своей груди.
— Так ты правда любишь меня, Джен? И простила мне мой чудовищный обман? О, моя любимая! Своими словами ты возвращаешь меня к жизни!