Я ничего не ответила, а только еще крепче прижалась к нему. Сейчас я была счастлива — всецело, безгранично — оттого, что я с тем, кого люблю, что он тоже любит меня, что он скоро поправится, и ничто нас больше не разлучит. В порыве, словно пришедшем свыше, я прошептала:
— Есть еще кое-что, о чем вы не знаете… Раньше я думала, что это огорчит вас, но теперь я уверена, что обрадует. Я неверно судила о вас, не верила в силу вашего чувства ко мне, поэтому не сказала вам, когда уезжала, что…
— Что, Джен?
— Что я ношу ребенка.
Я почувствовала, как его руки соскользнули с моих плеч, осторожно коснулись чуть округлившегося живота, и он растерянно пробормотал:
— Ты… беременна?
— Да.
— Господи благослови тебя, Джен, — он снова прижал меня к себе. — Я готов снова претерпеть все муки ада, только чтобы еще раз услышать это. Прошу, повтори.
— У нас будет ребенок, Эдвард. Он должен родиться в конце весны.
— В конце весны… Как это удивительно, как волшебно… Еще час назад я думал, что моя жизнь кончена, что я навсегда потерял тебя, а теперь все вокруг меня расцветилось яркими красками, обрело смысл… И он заключен в моей Джен…
Он склонил голову на мое плечо и благоговейно прошептал:
— Я благодарю Творца за то, что в дни суда он вспомнил о милосердии. Я смиренно молю моего искупителя, чтобы он дал мне силы отныне вести более чистую жизнь, чем та, какую я вел до сих пор. Ибо мне есть, ради чего жить…
Выздоровление.
После нашего столь счастливого примирения Эдвард быстро пошел на поправку. Доктор Лоусон только диву давался, как хорошо заживают раны, а шрам не воспаляется, не гноится и покрывается аккуратной розовой кожицей. Доктор был уверен, что через полгода-год от него останется только тонкая белая линия, не сильно бросающаяся в глаза. Чтобы закрепить столь ошеломительный эффект, он посоветовал мне дважды в день делать Эдварду компрессы из камфорного масла, что я неукоснительно выполняла, несмотря на капризы и ворчание моего своенравного подопечного.
Увы, одного глаза мистер Рочестер безвозвратно лишился, но утешало то, что второй остался неповрежденным, и вскоре Эдвард уже мог видеть и меня, и доктора, и все, что его окружало. Все тело у него после падения с лошади болело, он ходил, слегка прихрамывая, и очень часто был вынужден опираться на мое плечо, чтобы передохнуть, и тогда он неизменно вспоминал тот вечер, когда впервые увидел меня.
— Казалось, маленькая пташка прыгает около моих ног и предлагает понести меня на своих крошечных крылышках, — говорил он мне с улыбкой. — Но едва я принял твою помощь, дотронулся до тебя, как во всем моем существе проснулось что-то новое, словно в меня влились какие-то свежие чувства и силы. И сейчас я чувствую в точности то же самое, — он слегка касался губами моего виска. — Ты мой добрый гений, Дженет.
Наконец, доктор Лоусон решил, что его пациент достаточно здоров, чтобы покинуть его дом. Единственное место, куда я могла отвезти Эдварда, был Мурхауз, но я помнила, как неодобрительно отнесся Сент-Джон к этой идее, да и мистер Рочестер не горел желанием жить под его крышей. Неожиданно на мою сторону встали Диана и Мэри, которым я все же решилась рассказать нашу печальную историю. Я ожидала осуждения, возможно, даже охлаждения с их стороны, но они проявили редкую душевную чуткость в отношении случившегося. Более восторженная Мэри сказала, что ничего романтичнее она в жизни не слышала, и что такая любовь встречается только в книгах, рассудительная же Диана полностью возложила всю ответственность за содеянное на мистера Рочестера, но уточнила, что его искреннее раскаяние заслуживает прощения как в глазах Бога, так и людей.
— В книге Премудрости Соломона говорится: «Ты всех милуешь, потому что всё можешь, и покрываешь грехи людей ради покаяния», — говорила она мне. — Милосердие Божие простирается на грешников всего мира, и бескорыстная любовь Бога служит основой всего сущего. И мы, глядя на это безграничное милосердие, эту всепрощающую любовь должны стараться поступать так же. Ведь ты простила его, Джен?
— Всем сердцем! — пылко отвечала я.
— Тогда и я прощаю его и желаю вам счастья.
Уступая нашим настойчивым просьбам, Сент-Джон, скрепя сердце, согласился принять мистера Рочестера в Мурхаузе. Но это было только полдела. Оставалось сломить упрямство Эдварда, который по известным причинам недолюбливал моего кузена и не желал принимать от него помощь. Его убедило только то, что так мы будем жить под одной крышей, не нарушая приличий, до того времени, как сможем пожениться.