Он так и умер со слезами на глазах. И тогда я проклял себя, свою гордыню, свое бессердечие, которые позволили мне убить его — человека, который оказался во много раз порядочнее и честнее меня, презиравшего его. Который на пороге смерти думал не о себе, а о своей уже умершей сестре, которая все еще была жива для него. В тот скорбный час я вспомнил и о тебе, Джен, о лучшем, что случилось в моей жизни, о той любви, что ты подарила мне, и которую я так жестоко предал. В отчаянии я молил Бога о смерти, ибо жить с таким камнем на душе было выше моих сил.
Не знаю, кто нашел нас, кто отвез меня к врачу — я неделю провалялся в горячке, а когда пришел в себя, то узнал, что Ричарда уже похоронили. Мне, его убийце, сочувствовали, рассказывали, что давно уже подозревали о его безумии, что я своим поступком фактически освободил его от жизни в приюте для умалишенных, а передо мной стояло его лицо, залитое слезами, и в памяти навечно отпечатался сумбурный, сбивчивый рассказ о смерти Берты. Я помню его слово в слово, Джен, и каждое слово каленым железом жжет мое сердце…
Пуля, пущенная Ричардом, прошла навылет, врач, лечивший меня, поражался, как же мне повезло — ведь попади она на три пальца ниже, то я был бы мертв. Он говорил, что это Божий промысел, что Господь спас меня, а Ричарда — покарал, но я-то знал правду, и муки совести, терзавшие меня, нельзя было описать словами. Именно тогда я надел на рукав эту черную траурную повязку. Не для того, чтобы соблюсти приличия, а для того, чтобы каждый день и час напоминать себе о случившемся по моей вине…
Я смотрела на Эдварда, и глаза мои застилали слезы. Мы оба молчали, переживая только что сказанное им: он заново, а я — впервые, и эта своеобразная исповедь будто соединяла нас невидимыми нитями, словно его сердце тянулось к моему, ища в нем сочувствия и прощения, а мое открывалось ему навстречу и впускало в себя ту боль и отчаяние, то чувство вины, что владели им, даря облегчение его страдающей душе. Нам не надо было ничего говорить друг другу — в тот момент мы были близки, как никогда, словно стали единым целым.
— А что было потом? — прошептала я, все же рискнув нарушить это слишком затянувшееся молчание.
— Как только я поправился, то тут же отправился в Англию. Мне нужно было найти тебя, Джен, ты была необходима мне, как дыхание. У мистера Бриггса в Лондоне я узнал, где ты обрела пристанище. Поверь, это было нелегко сделать, он не желал даже слушать меня, и только уверениями в том, что я люблю тебя больше жизни, что не желаю зла и хочу искупить свой грех перед тобой во что бы то ни стало, я добился от него, что ты живешь у своих родных в Марш-Энде около Мортона. И я устремился сюда…
Увидев тебя, я потерял голову от радости. Обнимать тебя, прижимать к своей груди, покрывать поцелуями твое нежное личико было невыразимым счастьем для меня. В тот момент для меня не существовало ничего и никого вокруг — только моя Джен, мой ангел, моя любовь… И каким жестоким ударом для меня оказалась весть о твоем скором замужестве…
Я сделала протестующий жест рукой.
— О Джен, тебе не в чем винить себя! — пылко заверил меня он. — Я не имел никакого права осуждать тебя или обижаться. Моя гордыня, которую, казалось, навсегда смирила смерть Ричарда, вновь поднялась во мне. Я должен был пасть перед тобой на колени и вымаливать твое прощение, а вместо этого я ушел от тебя, бросив напоследок оскорбительные, недопустимые слова. И Бог сурово покарал меня, обезобразив внешне, чтобы всем стало видно мое внутреннее уродство… Ты должна была бежать от меня, как от чумного, Дженет, но ты пришла мне на помощь, спасла мою никчемную жизнь, заботилась обо мне и одарила совершенно незаслуженным счастьем — быть с тобой, любить тебя и наше дитя, а главное — ты даровала мне прощение за то, что я сам не в силах простить себе.
Теперь, когда я рассказал тебе все, моя душа словно расправила крылья. Я точно знаю, что ты послана мне Богом, как мой ангел-хранитель. Я не смею просить тебя выйти за меня замуж, ибо я недостоин тебя, но я желаю этого больше всего на свете…
Я некоторое время смотрела на Эдварда, а потом шагнула к нему и обвила руками его шею.
— Чего стоила бы моя любовь, если бы я была с вами только в радости? — проговорила я. — Знайте, что я никогда не откажусь от вас и всегда буду с вами, что бы ни случилось…
Он до боли сжал меня в объятиях.
— Бог да благословит мою Джен, — еле слышно прошептал он. — Пока бьется мое сердце, оно будет принадлежать тебе, любовь моя…
Эпилог.
Приближалась весна. Она пришла незаметно. Зимние морозы прекратились, снега растаяли, ледяные ветры потеплели, зеленая поросль начала покрывать землю, с каждым днем становясь все гуще, словно ночами над ней проносилась легкокрылая надежда, оставляя наутро все более явственный след. Между листьев проглядывали цветы — подснежники, крокусы, золотистые анютины глазки.