Почувствовав, как его рука сильнее сжимает мое плечо, я подняла на него блуждающий взгляд. Он встревоженно смотрел на меня.
— Джен, что с тобой? Прошу, ответь мне!
— Мне нехорошо. Позвольте мне уйти, мистер Рочестер.
Теперь он держал меня за плечи обеими руками и не давал двинуться с места.
— Поверь, я хотел рассказать тебе все…
— Прошу вас! — воскликнула я со слезами на глазах. — Отпустите меня!
Объяснение.
Видя, что я сейчас лишусь чувств, мистер Рочестер подхватил меня на руки и перенес на диван в гостиной. Там он распахнул окно и подал мне стакан воды, которую я выпила маленькими глотками, так как любое усилие давалась мне с огромным трудом.
Избегая его умоляющего взгляда, я обратилась к мистеру Бриггсу, стоящему в дверях:
— Вы говорили о моем дяде…
— Да, мисс. К сожалению, он умер. Примите мои соболезнования.
На мои глаза навернулись слезы. Мой дядя, мой единственный родственник… С тех пор, как я услышала о его существовании, я лелеяла надежду все-таки увидеть его, но теперь этого уже никогда не будет.
Между тем, мистер Бриггс продолжал:
— Мистер Эйр был много лет коммерческим корреспондентом торгового дома Мэзонов. Когда ваш дядя получил от вас письмо относительно предполагаемого брака между вами и мистером Рочестером, мистер Мэзон, который жил в это время на Мадейре ради поправления здоровья, случайно встретился с ним, возвращаясь на Ямайку. Мистер Эйр упомянул о письме, так как ему было известно, что мой клиент знаком с неким джентльменом по фамилии Рочестер. Мистер Мэзон, естественно пораженный и расстроенный, объяснил, как обстоит дело. Ваш дядя, к сожалению, уже тогда находился при смерти. И, принимая во внимание его возраст, характер его болезни и ту стадию, которой она достигла, трудно было допустить, чтобы он поправился. Поэтому он не мог поспешить в Англию, чтобы вызволить вас из ловушки, в которую вас завлекли, но он умолил мистера Мэзона не терять времени и предпринять все, чтобы расстроить этот брак. Он отправил его ко мне за поддержкой. Но увы, мы опоздали… А потом, уже после смерти мистера Эйра, мне передали его завещание. Остальное вам известно.
Я закрыло лицо руками. Казалось, вокруг меня сгущается мрак, и мысли бушуют во мне, словно темный и бурный прилив. Я слышала, как с гор мчится мощный поток и приближается ко мне, но у меня не было желания встать, у меня не было сил спастись от него. Одна только мысль трепетала во мне еще какой-то слабой жизнью: это было воспоминание о Боге; оно жило в молчаливой молитве; ее непроизнесенные слова слабо брезжили в моем помутившемся сознании, я должна была выговорить их вслух, но не имела сил…
Ко мне на колени лег конверт с документами.
— Когда вам станет лучше, мисс, ознакомьтесь с этими бумагами. Я остановился в гостинице — вы легко найдете меня, когда я вам понадоблюсь.
С этими словами он откланялся.
Наступила пронзительная тишина. Секунды и минуты текли, словно расплавленный свинец, и ни Эдвард, ни я не решались первыми нарушить гнетущее молчание.
— Теперь ты знаешь, что я негодяй, Джен! — наконец раздался голос мистера Рочестера.
— Знаю, сэр, — ответила я с покорностью, которая была скорее результатом слабости, чем нежелания говорить.
— Тогда так и скажи мне, честно и прямо, не щади меня.
— Я не хочу, сэр, произносить ничего подобного в ваш адрес…
Мой дрогнувший голос показал мне, что я еще не могу отважиться на длинную фразу.
— Джен, у меня и в мыслях не было так оскорбить тебя. Если бы у человека была единственная овечка, которая дорога ему, как родное дитя, которая ела и пила с ним из одной посуды и спала у него на груди, а он по какой-то случайности убил ее, то он не мог бы оплакивать своей преступной оплошности больше, чем я. Ты сможешь когда-нибудь простить меня?
В его глазах было такое глубокое раскаянье, такая подлинная скорбь в его голосе, такая мужественная энергия в каждом жесте, и, кроме того, во всем его существе сквозила такая неизменная любовь, что мне захотелось тут же простить его, но что-то в глубине моего существа противилось этому. Человек, которого я любила больше жизни, обманул меня, оскорбил, унизил; презрев небесные и земные законы, он сделал меня своей любовницей. Я искала, но не могла найти ему оправданий, поэтому продолжала упорно молчать.
— Пойми, — мягко втолковывал он мне, обнимая за плечи и привлекая к себе. — После юности и зрелых лет, проведенных в невыразимой тоске и печальном одиночестве, я, наконец, впервые встретил то существо, которое мог любить, — я встретил тебя. К тебе меня влечет неудержимо, ты мое лучшее я, мой добрый ангел. Я привязан к тебе глубоко и крепко, считаю тебя доброй, талантливой, прелестной. В моем сердце живет благоговейная и глубокая страсть. Она заставляет меня тянуться к тебе, как к источнику моей жизни, учит познавать в тебе цель и смысл моего существования и, горя чистым и ярким пламенем, сливает нас обоих в одно, — он коснулся губами моей щеки и прижался лбом к моему плечу. — Именно потому, что таковым были мои чувства, я и решил жениться на тебе. Я сделал ошибку, пытаясь обмануть тебя, но я боялся упрямства, которое есть в твоем характере, боялся привитых тебе предрассудков, прежде чем рискнуть на откровенные разговоры, я хотел, чтобы ты стала моей. Это было малодушием: я должен был обратиться к твоему благородству и чуткости сразу же, как делаю это сейчас, — открыть тебе всю мою жизнь, полную отчаяния, описать ту жажду и голод, ту тоску о более высоком и достойном существовании, которые я испытывал; открыть тебе не только мое решение (это слово слишком невыразительно), но и мое неудержимое влечение к преданной и верной любви, если меня любят преданно и верно. И только после этого должен был я попросить тебя принять от меня обет верности и дать мне свой.