— Вот я не уверен, что хорошая — в лесу ее встретил. Посух сказал: полуденица.
— Ха! Еще б не осерчать! Ну ты порхнул, не обдумавши. Пригрел змейку на свою шейку. Небось Блуду подцепил? Хотя… откуда бы ей в лесу взяться, она больше по посадам да по селам свирепствует.
— Не, не Блуда. Метанка.
— Ну, это еще ничего. Это ж медвянка-лихоманка! По мне, так и замуж брать — весь век медок пивать! Хе-хе! Наливай, не дрожи рукой. У нас так: глаза боятся, а рот радуется. Ну — за нашего брата, за добрых молодцев.
— Угу. Ух. Действует медок-то.
— Лечит. Слухай, ты мне расскажи про это, про изобретенье твое, а? Ну страсть как любопытно. Правда ли, что твоя антавентова стрела коганую броню насквозь проницает с трехсот шагов? Неужто? А верно ли, будто когань за это изобретенье тебя со свету сживала, кузню твою спалила? Якобы ты секрет свой кузнечный на медной табличке выковал да припрятал, а они за этой табличкой теперь день и ночь рыщут?
Данила тихо замер, отставив опустевшую чашу. Потык тоже замолк, хлопая ресницами — закусив вымазанный в меду ус.
— Не исключено, — проговорил Данька. — Скорее всего, так и было.
— Знаешь, давай-ка за тебя выпьем! — Михайло Потык хлопнул непросохшей чаркой по столу. — Я как услышал, что ты этакое страшное средство против хваленой коганой брони выдумал, сразу решил: найду молодца и сердечно медом напою — вдоволь, самым наилучшим! А ты и сам ко мне гостями — тут как тут. Молодец Данька!
Данила поежился на лавке и даже открыл рот, чтобы объясниться — но Потыка не остановить.
— Просто чудо как рад встрече! Не верится даже: сам Данька-коваль в гости забрел. Вот он медок — а вот и добрый роток! Ха-ха! Признаться… ведь я, грешник, поначалу поверил Бусте, будто ты от когани ко мне прислан. Будто со Свищем и Скарашем с утра только шептался, совет держал! Вот ведь дура девка — чего придумала! Врет, что блины печет — только шип стоит!
— Это правда, насчет Свища. — Данила сказал и испугался внезапной тишины. Даже слышно, как охнула в голос подслушивавшая под окном Бустя, — а Потык чуть не облился медом из занесенной чаши: бросил чарку о стол, словно обжегшись. Ух, мерзкая тишина, поморщился Данька. Даже обрадовался, когда за дверью послышалось хрюканье и сопенье вздымавшегося вверх по обрыву медведя.
— Потапушка… слышь, чего Данька врет? — Потык обернул обескураженное лицо к двери. — Дескать, он и впрямь со Свищем нынче завтракал да противу нас с тобой коварное умышлял! А Свищ-де его за своего поделыцика принял, во всем доверился как собрату!
Мокрый медведь замер на пороге, будто принюхиваясь к услышанному, — потом вперил в Даньку удивленный взгляд желтых глаз и почесал затылок.
— Неужто правда? — Михайло в замешательстве намотал обслюнявленный ус на палец. — Тогда… как же ты сумел Свища да Скараша с толку сбить, коли ты по рождению — дубрович? Ваше-то племя и в торговом ряду лгать не научено — не то что коганого каменошу обхитрить!
— Да вот удалось, как видишь! — быстро сказал Данька, зачем-то заглядывая в свою чарку. — У меня… заклинание одно было, волшебное снадобье. С его помощью и врать научился.
— Потап, стоять!!! — вдруг заорал Потык, бросаясь с места наперерез бурой туче, метнувшейся от порога к столу.
Данила вздрогнул: рядом жарко разверзлась клыкастая звериная пасть! Загребая по столу страшными лапами, медведь с ревом бросился на Даньку — но бородатый Михайло успел как раз вовремя: заслонил широкой спиной, упираясь толстым локтем в мохнатую шею зверя.
— Стоять, леший! Тихо! Шутка это была, пошутил наш Данька! — быстро проговорил он, судорожно нащупывая свободной рукой что-нибудь съедобное на столе; ухватил недоеденную луковицу, с лету обмакнул в мед и затолкнул в хрипящую пасть: — На-кось, Потапушка, полакомись немного! Закуси горе луковицей…
Медведь, ощутив в пасти лакомое, тихо застонал и обмяк. Потык осторожно развернул его мордой к выходу:
— Поди, ангел мой, в лесочек — собери нам малинки к ужину…
Ощущая, как стекает по ребрам холодный пот, Данила одним махом осушил остатки меда в чарке.
— Забыл тебя предупредить… — Михайло вернулся к столу, ободрительно похлопал по плечу: — Потапка никакого вранья на дух не выносит. За триста шагов лжеца пронюхает и враз норовит голову откусить. Молодость у него была тяжкая, с малолетства при прежних хозяевах вранья наслушался досыта. Вот разум и мутится теперь, чуть слово не по правде сказано. Я-то привык уже, а гостям, конечно, неудобно…
— Ничего-ничего, — выдохнул Данила. — Если ты не против, я себе вот сюда немного добавлю… Жаль, нет больше луковиц. Я сам виноват, что неправду сказал. Хотел солгать, чтобы проще — да придется, видно, правду рассказать. Долгий это разговор. Дело в том, что…
— Будь здоров! Ух… Хорош медок.
— Да… Дело в том, что я — не настоящий дубрович. Я из другого века дубрович. То есть родился и правда в этих краях, только… не теперь. А через тысячу лет. Поэтому и соврать могу без труда — там, в будущем, все лгать научились, даже дубровичи. Получается… я не местный, понимаешь? Точнее — не теперешний.
Наверное, от пережитого страху пробило Данилу на откровения. Он с опаской заглянул в лицо собутыльника и вдруг не узнал его: впервые круглые глаза Потыка — светло-серые с ярким темным ободком, как у волчонка, — посмотрели совершенно серьезно. Хотя… возможно, показалось нетрезвому Даньке.
— В прежней жизни тоже звали Данилой. И родился в окрестностях Мурома — по-вашему, Морама. Жил себе жил, добра наживал, о вашем времени только из книг узнавал: разные там богатыри и князья… Вдруг все помутилось, какая-то путаница… Чудом поменялся местами со здешним Данькой-ковалем. Вчера утром проснулся на вашей земле, и здешние меня за Даньку принимают — видимо, одно лицо… А мне что делать? Надо как-то жить!
Михайло спрятал взгляд, недовольно насупился — ухватил пальцами горшечное горлышко, опрокинул в чарку. «Дурак, зря проболтался», — Данька вытер ладонью сухой лоб.
— Я слыхал про такое, — спокойно кивнул Потык. — Серебряный Колокол?
XIII
Полковник Васин приехал на фронт
Со своей молодою женой.
Так Данила узнал странную историю отца Леонтия — ростовского миссионера, создавшего в начале XVI века единственный в человеческой истории Серебряный Колокол.
Потык рассказывал тяжело, будто нехотя: да, был у нас похожий случай. В честном городе Ростко, где самого Потыка воспитали приемные родители, несколько лет назад возникла небольшая христианская община — одна из первых на диком залесском севере Руси. Всего-то дюжина домов объединились в новорожденный приход полуподпольной церкви — во многом благодаря воодушевленной деятельности священника Леонтия, весьма известного и состоятельного человека. Этот Леонтий в юности попал в плен к крещеным варягам и много странствовал за Вирянским морем, побывал в Ледяном городе, Царьграде и Млетоке. Вернулся на родину православным священником, будучи рукоположен в гордом царстве Марко-Королевича, что в стране белых србов. В отчем городе Ростке немедленно приступил к проповеди христианства: в числе прочих батюшка крестил всю семью Михайлы Потыка — его самого и родителей-восприемников. С течением времени прихожан становилось все больше, чему немало способствовала добрая слава Леонтия; его дом всегда был полон гостей — даже странники из далеких стран забредали к главе ростокских христиан на ночлег и честную беседу. Вскоре деятельный священник обустроил себе новый терем, женился и обзавелся первенцем — поповича назвали Алешей.
И вот… три года назад с обожаемым батюшкой случилось несчастье: глухой ночью в начале зимы он исчез из собственного дома — словно похитили злые люди, кто-нибудь из многочисленных недругов христианской общины. Исчез будто по волшебству. Ни прощальной весточки, ни следов схватки не удалось обнаружить в опустевшей спальне. Верные друзья и простые прихожане день и ночь искали следы пропавшего священника — однако все усилия были тщетны. Наконец, к исходу третьего дня Леонтий сам постучался в двери своего дома — исхудавший и оборванный, с незнакомым пламенем в очах… Говорил странные речи и размахивал руками как полоумный, в лицо не узнал собственного сына. Прогнал из дому жену, отказался даже обняться с ней после тяжелой разлуки! У попадьи оступилось сердце, едва выходили… Священника будто подменили — однако прихожане, поплакав и помолившись, просили его возобновить богослужения и вернуть жену обратно в дом.