— А другую бабу перехитрит? — тихо спросил Данила. И сразу ему стало тоскливо и жутко: он увидел, как испугался Потык. Михайло замер с приоткрытым ртом — в похолодевших пальцах огрызок огурца.
— Смеяна? — только и сумел прошептать он. — Смеяна тоже в починке? Господи Боже, она знает мою Лебедушку в лицо…
Недолго помолчав, Потык сглотнул остатки меда в чарке и отвернулся. Этот русобородый гигант явно не умел теперь скрывать своих чувств: как детеныш спрятал лицо в побелевшие ладони, страшно стиснул виски корявыми пальцами. И вдруг — рывком вскочил, тряхнул волосами и сурово глянул Даньке в лицо:
— Ну… вот что я тебе скажу, добрый гостюшко! Пора нам и по душам поговорить, о делах наших богатырских… — Сдернул с гвоздя чистую рубаху, коротким движением окунулся в просторный подол, вынырнул головой из воротника — глаза злые, горючие! Круто подпоясался толстым кушаком, быстро закатал рукава на повыше мышечных бугров на плече: — Хватит разговоры смаковать, пора и напрямик объясниться. Говори, почто явился, удалой молодец! Сказывай, да не криви языком.
— Молчишь? — Потык подступил на шаг, выпятив колесом грудь в стонущей от напряжения рубашке. — У нас на веку такое правило: коли богатырь с богатырем на дороге сходятся — либо битве быть, либо честному братанию! Иначе не разойтись мужикам. Так вот: меня звать Михайло Иванов сын Потык, богатырь из Ростка-города. Ты, я вижу, тоже человек воинский… Говори, как знакомиться будем: по лихому удальству либо по любви? Сейчас враз и решим, как испокон веку промеж богатырей решалось!
Господи, что это было? Данька и не заметил, откуда сверкнул Потыку в руки широкий исцарапанный меч с блестящими клеймами по лезвию! Будто сверху, из-под крыши выдернула его Михайлина рука.
— По удальству либо по любви?! Сказывай, не тяни душу! — Тихо поводя перед собой горячим клинком, Михайло плавно, по-звериному скользнул ближе, на подступ. — Если биться будем, хватай свой меч! Ну — решайся, Данила-богатырь!
— А чего мне решать? — Данька пожал, плечами, демонстративно не выпуская из пальцев огуречную пупочку. — У меня и меча при себе нет. Так что по удальству не получится, извини… Придется, видно, брататься.
— Ты словами не шути, Данька! — Потык замер, настороженно вытянув вперед бычью жилистую шею: — Коли надо — я тебе и меч, и доспех сыщу! А если брататься — тогда на всю жизнь, до могилы! За брата на смерть ходят… Дороже брата только жинка да батюшка с матушкой…
— На смерть? — Данька криво прищурился и отправил огурец в рот. — Это любопытно. Я понимаю: тебе сейчас нужна моя помощь. И наверное, я с удовольствием помогу тебе против Смеяны. Но ведь… ты за меня тоже на смерть пойдешь, когда надо будет?
— Как есть пойду. Как не раз уже вставал за старшего брата моего названого — он во Престоле-городе живет, а имя ему Добрыня Злат Пояс. Теперь, выходит, будет нас трое братьев. И знай: твоя правда. Нужна мне теперь родная рука — жену из беды вызволить.
— Не боишься со мной брататься, Михайло? Если я злой человек? Незнакомый — из другого времени совсем!
— А ну не балуй! — Потык побагровел и нервно дернул тяжелым клинком: — Не болтай впустую! Говори наконец, кто таков: брат или супостат!
…Широким жестом, с видимым удовольствием отбросил меч в угол, как ненужную игрушку. Едва удерживая в бороде улыбку, косолапо шагнул вперед и охватил лапами за плечи. Трижды ткнулись друг другу губами в небритые щеки. Здорово, братишка… ну вот и с Богом, и познакомились. Давай, что ли — еще по одной, за добрую встречку?
XIV
Не целуй ты меня, красной девушки,
У меня уста поганые,
И веры ведь буду я не вашей,
Не ваша-та вера — поганая.
Словно молодая торпеда Данила ворвался головой в прохладную, уже знакомую озерную воду — изогнулся в облаке пузырчатой мути, широко распахнул руки и сдавил, толкнул под себя податливую зеленую глубину, на одном дыхании просквозив у самого дна несколько долгих саженей… Что за ясное солнце в здешней воде… видны даже тени каменьев на дне, и нежные следы полозящих ил улиток, и мутные хищные полосы, туши длинных рыбин, шарахающихся прочь от шумного человечьего тела. Данила не прятался в воде, он выбивал в небо брызги и после каждого подводного толчка по грудь вылетал из испуганной волны. Лихой, небывалый баттерфляй — впервые на Руси!
Уже ни о чем не думал, беспокоясь лишь о ритме дыхания — благословенная прямолинейность в голове, в душе, в каждом движении тела! Он теперь только чувствовал — холод, удар в грудь, блеск и жар в воздухе, опять глубокий холод, глубокий выдох, веский удар сердца, снова безумный рывок вверх… Чувствовал, что хочет уехать — в Ростко вместе с Потыком — поначалу пожить у брата, потом отстроить себе невиданный терем по-старому, без дурацких удобств, приглядеть здоровую девку покрасивее… Выдох, немое скольжение по дну, воздуха полная грудь… Может быть, построить кузню, попробовать расшифровать гравировку на медном браслете — кстати, забрать его у Метанки… Но сначала — Смеяна, и Скараш, и Свищ. Вретень и Одинок-хан, злобное осиное гнездо. Хорошо, если б успеть в починок раньше Михайлиной жинки. Коли нет — крови не миновать.
Напротив узкого песчаного острова он повернул под берег, поглядывая на вьющуюся по-над водой тропинку. До этой границы Потыкову Лебедушку проводил Потап. Дальше, по словам брата, начинались владения Потапкиного дядьки, косолапого старосты Сильвестра, — он должен был последить за женщиной до околицы Малкова починка. Жаль, что Михайло вынужден дожидаться в избушке греческого гостя Колокира — вдвоем бы сподручнее выбить из хутора коганый отряд! Просто пустить в дело тяжелые железки. А так придется хитрить… Данила дернул головой в воде: да не впервые.
Когда из-за косы вынырнул низкий берег с дымками над рядком соломенных крыш, Даньке стало тошно: эх, вовсе не возвращаться бы туда! Стиснув зубы, подплыл к дощатому настилу — оброненная Бустей корзина на месте, а внутри под смятым желтым сарафаном Данькина кольчуга и сапоги. Вздохнув пару раз, натянул на мокрое тело, уже поотвыкшее на радостях от доспеха. Ладно, зверье коганое… пришло время играть с острыми предметами.
— Должно быть, ты провалился к демонам в преисподнюю, Данэил! — сухо звякнул раздраженный голос, и Данька поднял голову, чтобы улыбнуться Свищу. Тот восседал на своем стуле, склонив набок влажный блестящий череп и поглаживая железные перья жуткой птице на плече. Нехорошо оскалился: — Скараш сказал — ты убежал за девкой. Где она?
— Я бросил тело в реку. — Данька медленно тронулся по тропке вверх. — Больше крика, чем удовольствия.
— Глупец… Славяне это ненавидят! — Свищ болезненно поморщился. — Если узнают — слух разнесут до самого Престола. Но главное — ты отлучился без моего дозволения. Еще раз сделай так — и навек перестанешь бегать за девками. Я тебя вылечу быстро! А теперь ступай в дом! Помоги Скарашу и Смеяне — они допрашивают жену славянского богатыря.
— Допрашивают?! — Данила покачнулся — от неожиданной радости едва не оступился, коротко взмахнул руками: — Как ее нашли? Откуда известно, что его жена?
— Сама пришла — к хозяевам в гости, под видом нищей странницы. Смеяна узнала ее в лицо. Оказывается, это Лебедь, племянница калинского хана Костяка. Чертова кошка хитра, как сарацинский джинн, — у нее пока не выведали ни слова про мужа. — Свищ презрительно пошевелил в воздухе пальцами — снова Данила разглядел на руке черный перстень, похожий на уснувшую муху. — Ступай и очаруй ее, Данэил… Пусть кошачий язык развяжется для тебя. А не справишься — что ж… на помощь приду я, твой добрый повелитель. Покажу, как добыть правду из женского сердца.
«Когда-нибудь тебе оторвут твою лысую голову», — холодно подумал Данька, шагая на порог дома. Внутри по-прежнему темно… Странная картина: две женщины спокойно сидят у стола, одна из них нежно гладит другую по тонкой щеке, теребит пряди темных волос у виска. Как будто и не допрос это — в углу застыла тень Скараша с отеческой полуулыбкой на узком лице. И Смеяна так нежно говорит что-то, едва касаясь кончиками пальцев смуглой кожи на восточном лице собеседницы… Густые ресницы второй женщины опущены, на высоких, неуловимо монголоидных скулах легкий румянец… похоже на тихий, сердечный разговор двух сестер. Только вот густой запах в комнате слишком знаком Даниле. Гнилая сладость, липкий эфир… «Аймаун беш». «Вино честных людей».