— Возможно, что с болота, — сказал Данила, разглядывая узкие ладони путника с тонкими пальцами… А ступни ног маленькие, почти детские; пятки под слоем грязи гладкие и нежные, без мозолей. — Может быть, прокаженный. А скорее всего — просто греческий актер. Ну-ка, Бустенька, растопи нам баньку да согрей воды! Попарим гостя, как брат Михайло завещал! Плечо, к счастью, цело — авось заживет…
Вскоре столь симпатичная Даньке печурка в углу ожила и загудела, пожирая аккуратные березовые дрова — снова сухо затрещали от жара половицы, забурлил разведенный квас в трехведерной шайке… Бустя, брезгливо уцепившись ногтями за подол рваной рубахи бессознательного гостя, потянула вверх, стягивая рваный балахон — и вдруг подскочила в воздух, как ужаленная: кратко взвизгнула и спрыгнула с лавки к стене. Данька уронил кочергу, обернулся — и замер. Под рубахой тело путника было совсем другим — розовым и чистым, как у младенца — лишь три-четыре родинки повыше пупка да легкая россыпь кремовых веснушек на белоснежных девичьих грудях с ярко-алыми бугорками сосков.
— Нет… я ошибся. Это не греческий актер, — пробормотал Данька. Опустил в теплый квас чистое полотенце и приблизился к девушке, осторожно провел мочалкой по уродливой изъязвленной щеке. Из-под многослойного налета грязи и краски просветлела полоска ослепительно-белой кожи — чуть голубоватой от обморочной тени на лице.
— Ой-ой, дядька Данилушка! Это ж лазутчица переодетая! — жарко зашептала в ухо встревоженная Бустя. — Мне дядька Потык про таких сказывал.
«Еще одна баба, — с тоской подумал Данька. — Опять неприятности». Он повторно провел мокрой тряпкой по измазанному личику лазутчицы — случайно зацепил засаленные черные патлы, и грязный парик легко съехал набекрень! Из-под накладной шевелюры словно оранжевым золотом ударило в глаза — как стянутая пружина развился пучок скрученных рыжевато-ржаных волос… «Снова баба, да покрасивей прежних. Как я устал…»
— Ну что, сразу прибьем или сначала медом напоим? — кисло улыбнувшись, покосился на Бустю.
— Сразу прибьем, — недрогнувшим голосом ответил подросток.
— Угу, — сказал Данила, и в этот момент лазутчица открыла глаза. Серо-голубые с темным ободком, как у волчонка. Четыре секунды прямо смотрела на Данилу, не моргая — только быстро облизала сизые от естественного грима губы. Потом прикрыла веки и — сладко потянулась, изогнувшись полуобнаженным телом по лавке, развела руки за голову и покрутила в воздухе кулачками. Чуть поморщилась — от боли в предплечье. Снова подняла ресницы на Данилу — и вдруг вздрогнула, замерла.
— Тихо, тихо! — на всякий случай сказал Данька. — Не надо резких движений.
Бустя — отважный ребенок — поспешно подступила на шаг, сжимая в руке кочергу. А Даниле стало страшно — почудилось, что в глазах измазанного рыжего волчонка пугливо мелькнула и скрылась, снова скользнула горячей звездой и замерцала… любовь. «Что за наваждение! Я же давно избавился от Метанкиных браслетов, зашвырнул на самую середину глубокого озера!» — подумал Данька и вдруг понял, куда устремлен серый взгляд лазутчицы. Повыше Данькиных глаз в русых волосах девушка разглядела светлый ремешок с вышивкой вручную — заветный подарок Михайлы Потыка.
Не отводя влюбленных глаз, она медленно поднесла ладошки к перепачканной мордочке и приподняла светлое золото прически над лицом — пальцы утонули в густой рыжеватой челке. Из-под огненных прядей вынырнула точно такая же тесемка, тесной лентой перехватывавшая белоснежный лоб под волосами девушки. Через мгновение тонкие ручки уже обвили Данькину шею, и лазутчица повисла на нем, тихо визжа от радости, ерзая локтями и тыкая кулачками в спину.
Нельзя сказать, что Данила растерялся окончательно. Он даже успел сделать самое необходимое в этой непростой ситуации: коротким жестом остановил подскочившую сбоку Бустю с занесенной в воздух дымящейся кочергой.
— Братец, любимый братец… — различил Данька птичье воркование рыжей лазутчицы у самого уха. — Нашла тебя, нашла-пренашла наконец! Как чудесно-расчудесно!
«Девчонка — сестра Михайлы. Значит, и моя тоже, — пронеслось в голове, и Данила с облегчением выдохнул, мягко обнял лапами узкую спинку сестры. — Напрасно Потык не рассказал о родственниках. Впрочем, в любом случае — неплохо. По крайней мере эта лазутчица теперь не захочет всадить мне нож в спину». Кстати, рукоять ножа Данила отчетливо ощущал нижней частью живота — девушка прильнула к нему искренне, позабыв о спрятанном кинжале за поясом.
— Братец! Уходи скорее, здесь опасно! — Она резко отпрянула, вскочила на ноги, дернула за рукав: — Берегись! Дворянин Белая Палица уже совсем близко! Он послал меня, он приказал мне разведать, не здесь ли прячется крещеный славянин… и вот, ха-ха, я нашла этого славянина! Это — мой любимый братец! Теперь… они придут и убьют! Бежим! В лесу моя лошадь!
— Хвала, хвала Мокоше! Как же я рада-радешенька! — снова сильные ручки стиснули плечи, и девка с лету запрыгнула на опешившего Даньку — с ногами, обнимая коленями за бедра, шумно чмокая перемазанным ртом в небритые щеки: — Теперь нас двое, братец! Бежим, в гробу я видела этого Белого Палицу! Ты крещеный, братец? — хорошо, я тоже покрещусь, коли велишь! Только — скорее-скорее прочь отсюда…
Она вдруг хлопнула себя по рту ладошкой, блеснула глазами:
— Тихо! Ты слышал? Крик сойки…
Данила едва уловил среди лесного шороха снаружи далекий всхлип птицы. Рыжая лазутчица сурово насупила тонкие брови:
— Это условный клич. Меня зовут в лагерь — Белая Палица скликает разведчиков на допрос… Надобно мне возвращаться, иначе заподозрит неладное. Он страшно хитрый-прехитрый! Бежим живей… где твой доспех? Прямо за рощей в овраге моя лошадь. Скачи прямо до Зоряни, там я найду тебя, любезненький мой братец… Беги!
— Я не могу бежать, — улыбнулся Данька. — Нужно остаться здесь и дождаться греческого гостя с подарками.
— Ждать? — Разведчица всплеснула гибкими руками. — Ты дождешься только Белой Палицы с отрядом в двенадцать дружинников из отборной сотни боярина Кречета. Ха-ха, это не смешно! С ними еще полсотни ушкуйников и триста вооруженных дубровичей из соседних сел — они вот-вот оцепят лес в округе! Скоро-наскоро будут здесь! Братец… умоляю тебя: забудь о греческих подарках. Пожалей меня… беги! Я так рада найти тебя… так устала быть одна!
Она быстро отвернулась к стене, но Данька успел заметить соленые брызги в светлых глазах девушки — настоящие слезы.
— Я не пропаду. Обещаю тебе. — Он подошел сзади, неловко погладил ладонью по плазменному хвосту волос. — Ступай теперь, сестричка… Спасибо тебе. Мы обязательно увидимся в Зоряни. Я буду ждать.
— Тебе правда никак нельзя бежать? — Она обернула чумазое личико с умоляющими глазами: смешной контраст нарисованных шрамов на щеке и ослепительно белых зубов за детскими губками, припухшими от слез.
— Меня не так просто прикончить, сестрица. Под моим началом — боевой медведь и Бустя с кочергой. Вашему Белому Палицу не поздоровится.
— Если они осилят тебя, не бойся. Я буду рядом и помогу! — быстро выдохнула она, прильнув к Данькиной щеке. Крепко чмокнула в висок и, одернув на груди лохмотья, выскочила прочь из дому.
Даниле особенно понравилось, как она это сделала. Не вышла или выбежала, а именно выскочила — причем не в дверь, а почему-то в окно. Привычно толкнувшись ногами об пол, легкой сизой щучкой мелькнула через стол — головой вперед, мягкое сальто в полный оборот — и ногами в хлипкую оконную раму. Выбила пузырь и исчезла снаружи, блеснув на прощание рдяно-золотым хвостиком волос — грязный парик второпях забыла на скамье.
— Правда, что прокаженная… — утвердительно кивнул Данила. — Определенно забрела с болота.
— Противная девка! — процедила сквозь зубки Бустя, недовольно скрестив руки на груди. — Просто диво, что они с дядькой Потыком — одна кровь! Он такой добрый и спокойный, а сестрица — полоумная и скачет…
— Ты думаешь — она действительно сестра?
— Дядька Потык сказывал, будто трое их было. Кроме него еще младший брат Зверко и сестрица Рута — только неизвестно где. Родители у них померли, и детей разобрали по розным семьям приемные родичи…