Гарри слишком уж сосредотачивался на самом себе и не заметил, но теперь припомнил, что среди его товарищей по учебе определенно присутствовала неявная тревога.
— Им не следовало бы волноваться о подобных вещах.
— Никто не может засунуть головы в песок, — сказала Гермиона. — И если есть дело, которое поможет сберечь всех, то я хочу им заняться. Я хочу сражаться и сделать мир лучше.
Дамблдор некоторое время пристально смотрел на нее, словно взвешивая варианты. Наконец, он сказал:
— Хорошо, мисс Грейнджер. Но если вдруг измените мнение, моя дверь всегда открыта для вас.
Гарри бросил взгляд на диадему. Они уничтожили кольцо, дневник и диадему.
Остались еще три крестража.
65. Онемение
— Я… я не знала, что все будет вот так.
Гермиона продолжала таращиться на диван, туда, где ранее покоился крестраж. Дамблдор смахнул и убрал крестраж прочь, но, как подозревал Гарри, Гермиона ощущала, что место, где лежала диадема, теперь испорчено. Он не винил ее, так как тоже, просто на всякий случай, не испытывал желания когда-либо снова садиться на этот диван.
Гарри уселся рядом с Гермионой на другой диван и неловко опустил руку на ее спину.
— Теперь ты видишь, почему я не хотел, чтобы ты влезала во все это, — тихо заметил Гарри. — Мы тут занимаемся довольно неприятным делом.
— Спасая мир? — спросила она, поднимая на него взгляд.
— Убивая душу человека, — ответил Гарри и замолчал на секунду. — Если мне удастся добиться успеха, то я полностью уничтожу его… никакого посмертия, без шансов на искупление, ничего.
Гермиона отвела от него взор.
— Может, его душа и не заслуживает посмертия.
— И я тот, кто вправе решать подобное? — спросил в ответ Гарри. — Почему? Потому что какая-то некомпетентная старая ведьма провозгласила меня его врагом еще до моего рождения?
— А что еще тебе остается? — спросила Гермиона.
Гарри нахмурился.
— Я пытался придумать что-нибудь иное, но не смог. Он слишком силен, чтобы держать его в заточении… он достаточно хорош в беспалочковой магии, так что даже заключение без палочки не удержит его надолго.
— Можно окаменить его, — посоветовала Гермиона. — Или трансфигурировать во что-то иное, безобидное.
Гарри потряс головой и ответил:
— Последователи продолжат искать его, пока не найдут. Я просто отсрочу неизбежное… заставив наших внуков разбираться с ним.
На щеках Гермионы проступило красные пятна, и Гарри задумался, что он такого сейчас сказал. Прогнал все в голове и ощутил, что его щеки тоже покраснели.
— Я говорил о следующей паре поколений, — пояснил он. — Они не будут готовы к этому так, как я.
— И это означает, что тебе нужно сделать все в одиночку? — спросила Гермиона.
Гарри снова потряс головой.
— Я не один. У меня есть ты и Сириус, и Невилл, и Дамблдор.
— И у директора есть армия, — добавила Гермиона. — Тебе нужно больше четырех людей, неважно, насколько… мы… верны.
Гарри ответил, пожимая плечами.
— Если я смогу убить его навсегда, то неважно, насколько большую армию он соберет. Дамблдор считает, что едва они узнают, что он умер навсегда, как все развалится на части. Там слишком много фракций, ненавидящих друг друга, и поэтому разделение неизбежно.
В конце концов, Волдеморт сколотил коалицию, включавшую в себя оборотней, и великанов, и волшебников, и даже дементоров, по крайней мере, в прошлой жизни. Многие из этих групп ненавидели друг друга, и скорее всего никто не захотел бы подчиняться другим.
Неважно, что случилось бы, все равно Волдеморт не создал бы чего-то, способного пережить его самого.
— Нам осталось уничтожить всего три крестража, — напомнил Гарри.
Он преднамеренно не упомянул ту часть, что засела в его голове. Если Гермиона сочла ошеломляющим взаимодействие с одним-единственным крестражем, то идея того, что ему придется умереть навсегда, дабы устранить Волдеморта, могла оказаться для нее чрезмерной.
— Я не сомневалась в тебе, — вдруг сказала Гермиона, разглядывая свои руки.
— Что?
Она подняла голову и затем отвела взгляд.
— Когда крестраж сказал мне, что ты предашь меня, я довольно быстро умчалась прочь. Не хочу, чтобы ты думал, будто я умчалась потому, что не доверяю тебе.
Гарри замолчал на короткое время.
— Я не привык кому-либо доверять, — сообщил он. — У меня не было никого, кому я мог бы доверять до того дня, когда встретил тебя на Косой Аллее.