Молящиеся пели о том, как прекрасно утро в Панджабе, как сладка панджабская весна. Большой мудростью надо обладать, чтобы сделать предметом молитвы прославление полей и рек своей страны, восхваление ее скота и урожаев, ее рассветов и закатов, дождей и ветров.
А в это время небо над полями стало розовым и золотым, сквозь москитную сетку стало видно, как рассеивалась тень в листве, как обозначались краски листьев и цветов, как все больше алел восток.
И тогда проснулись павлины и стали перелетать с дерева на дерево прямо между мной и встающим солнцем. Мне кажется, что никогда в жизни я не видела ничего более красивого И фантастические контуры этих птиц на фоне сияющего рассвета, и их хвосты, отливающие всеми оттенками всех цветов, и изумрудные шеи, и изящные головки с цветными хохолками, и легкость полета — от всего этого просто захватило дух, и я боялась только одного, что вот-вот изменятся краски, изменится свет, рассеется эта феерия и оборвется райский воздушный балет.
Ои и оборвался. Солнце взошло, и павлины спустились на землю, чтобы искать корм. А я села на своем чарпое и увидела, что вся моя чернобородая гвардия уже проснулась.
Мой сосед слева и мой сосед справа тоже сидели на чарпоях и дружно расчесывали свои черные волосы, спустив их почти до земли. Сваран улыбнулся мне из-под завесы волос и сказал, что после завтрака мы пойдем на свадебный обряд.
И снова, как вчера, нс то десять, не то двадцать мальчиков принесли нам завтрак в шамиану, и потом мы пошли все осматривать.
Опять прошли через бесшумную белую толпу, неторопливо плывущую по песчаным улицам, и углубились в деревню. Здесь в дни праздников и торжеств бесперебойно работает так называемый гуру-к а-л ангар, то есть кухня гуру, — прекрасный обычай сикхизма. День и ночь готовят пищу, и пекут пресные лепешки — чапати, и день и ночь кормят всех, кто приходит, чтобы поесть. Во дворе кухни и на прилежащих улочках сидело на корточках много людей. Прислужники раздавали тарелки из листьев и обносили всех лепешками и гороховой кашей с овощами и красным перцем.
Все ели так аппетитно, захватывая кашу пальцами и кусочками лепешки, что и мне захотелось присесть на корточки рядом с какой-нибудь крестьянской семьей и не торопясь погрузиться в смакование этой жгучей рыжей каши и в одновременное ленивое разглядывание всех мимо проходящих.
Заглянули через дверь и в самую кухню. Входить туда нельзя без омовения, а если кто из поваров выйдет, то и он должен омыться, прежде чем войдет обратно, — очень разумное предписание в условиях страны, где одна эпидемия спешила сменить другую.
В кухне было полутемно. По стенам метались красные отблески огня и тени полуголых поваров. Одни месили тесто, другие быстро — шлеп-шлеп! — расшлепывали на ладонях чапати, третьи переворачивали их на множестве сковород, четвертые мешали кашу, пятые резали овощи, и все это делалось дружно, слаженно, в едином ритме. Снаружи через специальное окно подавали новые продукты.
Вся эта работа, ее четкость и быстрота наглядно показывали, как была устроена походная кухня сикхов. Бессчетное количество раз во время быстрых военных передвижений приходилось в мгновение ока готовить пищу, кормить воинов и бесследно исчезать, не оставляя после себя даже тепла костров.
Давно миновали те времена, но до сих пор даже у намдхари, этих мирнейших из мирных, можно видеть, как это нужно делать.
Потом пошли на площадь, откуда доносилось пение и раздавалась музыка. Здесь шамиана была натянута как огромное кольцо — середина площади не была покрыта, тут, на круглом возвышении, разводили священный огонь, готовились к обряду бракосочетания. Толпа разместилась тоже кольцом под навесом, а по его внутреннему краю лицом к огню сидели парами женихи и невесты. На этот раз было около пятидесяти пар, но бывают свадьбы и для ста пар одновременно. Где бы ни жили намдхари, а они живут и в Африке, и в Индонезии, и на Филиппинах, и в разных других странах, отовсюду они должны приехать сюда, в Панджаб, для проведения свадебной церемонии. Только здесь должны заключаться браки, в присутствии главы всей общины, их гуру. Только здесь, на священной земле предков, на земле, давшей Индии учение Вед и учение сикхизма, может начинаться жизнь молодой семьи.
Здесь в 1863 году впервые был проведен обряд массового бракосочетания, получивший название «ананд», что значит «радость», и здесь он из года в год повторяется доныне.
Под навесом сидел и сам гуру, возглавлявший оркестр, — он первоклассный музыкант. Меня прежде всего провели приветствовать его. В ответ на мой поклон он подал мне кокосовый орех и апельсин. Все вокруг одобрительно заговорили, зашептались.
Держа в одной руке киноаппарат, а в другой огромный орех и апельсин, я прошла мимо всех собравшихся, совершив своего рода круг почета, под приветственные улыбки присутствующих, а потом вручила дары гуру моему милому Сварану, который благоговейно принял их из моих рук, а сама занялась съемкой.
Люди пели, пели не умолкая. Гуру играл, оркестр следовал его мелодии. Музыка и пение заполняли все, подчиняли себе, диктовали ритм движений, ощущений, мыслей. Даже мне хотелось двигаться в такт мелодии, а жужжание киноаппарата казалось недозволенным диссонансом.
Внезапно, словно сорванный с места силой музыки, из толпы вышел какой-то старик без тюрбана, остановился перед гуру и начал раскачиваться вперед и назад, кланяясь все ниже и ниже до тех пор, пока его длинные седые волосы не стали мести песок. К нему присоединились еще несколько человек, которые то покачивались на месте, то так же кланялись, метя волосами землю, то делали какие-то странные танцевальные движения, кружась, как в трансе, и вскрикивая. Это длилось пять-десять-двадцать минут, полчаса, и я уже недоумевала, как они выдерживают под солнцем это напряжение поклонов и раскачиваний. И только я подумала об этом, как они один за другим стали падать на землю, оставаясь лежать неподвижно, как подстреленные.
Мой внутренний порыв броситься к ним, дать воды, оттащить в тень — словом, оказать, как полагается, первую помощь — угас, когда я увидела на лицах всех окружающих полное безразличие к происходящему.
Мне объяснили, что это в порядке вещей, что так некоторые из намдхари почитают гуру, и что с ними ничего не будет, — отлежатся и встанут, как это всегда бывает.
«Не ожидала, что попаду на такие сектантские радения, — подумала я. — Надо снимать, не принимая ничего близко к сердцу».
И я снимала. И этих кружащихся, и лежащих, и женихов с невестами, и стариков, читающих нараспев «Грант Сахаб», и играющего гуру, и все это царство людей в белом.
А в это время перед гуру собрались те, у кого возникли тяжбы. По закону намдхари, тяжбы между членами секты должен разбирать глава их локальной группы, но, если тяжущиеся стороны не удовлетворены его решением, они могут обратиться к самому гуру. Решения гуру никакому обжалованию не подлежат, он олицетворяет собою божий суд.
Меня поразила быстрота, с какой он принимал эти решения. Ему устно докладывали дело, и через минуту секретарь оглашал через микрофон приговор. Странно было видеть это судебное разбирательство на брачной церемонии, но мне объяснили, что так полагается воспитывать молодые пары, готовить их к тому, чтобы они жили, не нарушая законов.
А старики напевали молитвы у алтаря, лили в огонь топленое масло, готовили ритуальный прашад — сладкую кашу из пшеничной муки Потом обнесли все сидящие пары прашадом, оросили их головы водой, дали вкусить освященного масла.
Когда кончился суд, все, кто вступал в брак, встали, и каждый жених повел за собою свою невесту, привязанную за край одежды к шарфу, переброшенному через его плечо.
Пока они четыре раза обходили священный огонь, я разглядывала все эти молодые пары и думала о том, как все-таки странен для нас, европейцев, индийский брак. Вот этому красивому, и тому хромому, и этому худосочному, и низенькому — всем им невесты подобраны родителями, и никто не может возразить против этого выбора, ни девушка, ни юноша не могут произнести короткое слово «нет»!