Каждое утро меньшая из моих племянниц, четырехлетняя Сараю прибегала звать меня к завтраку и очень огорчалась, когда видела, что я уже встала и не надо меня будить. За завтраком мой брат рассказывал семье о газетных новостях и расспрашивал меня о нашей стране, не уставая восхищаться каждым моим ответом.
Потом я шла проверять тетради своих учеников и до обеда не поднималась от стола. Учеников-то было тридцать, и мне надо было в 40 дней преподать им годовой курс русского языка!
Потом прибегал кто-нибудь из детей, а то и три или четыре вместе, чтобы позвать меня к обеду. За обедом всем ставили по металлическому плоскому блюду с горой риса и чашечками разных приправ к нему. Надо было видеть, как каждый лил эти приправы в рис и мешал его правой рукой (обязательно правой, левая рука нечиста — ею выполняют туалетные функции: гигиеническое правило, необходимое в условиях индийского климата). Все и всюду в Индии так едят. Но я при всей моей зависти к такой ловкости так сама и не научилась этому, а пользовалась вилкой да ложкой и чувствовала себя белой вороной. Как и на собраниях или зрелищах, все сидели на полу, а мне подавали стул, и я возвышалась над всеми, словно для обозрения. Очень неловко, а на полу не могла просидеть и десяти минут: то нога онемеет, то в боку заколет, то спина заноет, ну, словом, никак. Нужна тренировка.
После обеда я ехала на урок на четыре часа. Для меня это были «звездные часы», и пролетали они незаметно. Я любила, я очень любила эту работу. Я любила легкость, с какой индийские студенты воспринимают уроки, их интерес к нашему языку, их милое произношение и ту радость, с какой они открывали схожесть многих русских слов с индийскими: «у вас «сахар» и у нас «сахар», у вас «земля» и у нас «дзумля», у вас «деньги» и у нас «денги», — как замечательно!»
А уж когда я на уроках или лекциях начинала систематически прослеживать родство словарного запаса русского языка и санскрита и сходство их грамматического строя, туг радости не было предела. Нашей общей радости. Словом, я любила эту работу.
Вечером, после ужина, когда я сидела под лампой и продолжала занятия, в комнату слетались и заползали все мухи, мошки, бабочки и мотыльки, жуки и тараканы, какие только там водились. И когда вывелись однодневки, то их набилось ко мне такое множество, что утром пол оказался покрыт целым слоем их крылышек. А их самих съели ящерицы и, отяжелев, спали по углам, цепко держась своими лапками за поверхность стен.
Иногда моя старшая племянница, кудрявая красавица Налини, приходила ко мне, упрашивая меня немножко отдохнуть, а когда я ложилась, она опускалась на пол у кровати и разрисовывала мне хной ладони и пальцы рук. Какой это ни с чем не сравнимый отдых, когда в жаркий день по вашим пылающим рукам легко скользит тонкая кисточка, смоченная холодной жидкой кашицей из хны! Какое незабываемое удовольствие! И легкий свежий запах хны, похожий на ночной ветерок, — все это освежает, успокаивает, усыпляет.
За сорок дней, прожитых в этой семье, я так привыкла к каждому из них, так искренне подружилась с ними, что действительно воспринимала их как родных. И никогда не забуду их ласки, приветливости и доброты.
Мой брат и мои друзья-студенты много возили меня по Пуне и вокруг нее, многое мне показывали и со многим познакомили. Все, о чем я слышала, читала, что изучала, — все открывалось здесь передо мной, делалось близким, явным, ощутимым. Сама земля здесь хранила следы истории, была насыщена ею так, что казалось, по воздуху, как по прозрачному экрану, скользят, проплывают картины прошлого…
Пуна. Город маратхов.
Воинственный и смелый этот народ в течение столетий проводил свои дни в боях, то нападая, то обороняясь. Правители Дели и их наместники равно жаждали власти в Махараштре. Кто воцарился здесь, тот цепко держался за ее земли. Эти земли входили в границы султаната Биджапур. в котором побывал в XV веке наш русский купец Афанасий Никитин, и, исходив здесь много дорог, написал, не скрывая горечи душевной, о той разнице в жизни простого народа и знатных людей, которая его поразила: «А все их носить на кроватех своеих на сребряных, да перед ними водят кони в снастех золотых до 20… А земля людна велмн, а сельскыя люди голы велми, а бояре сильны добре и пышны велми».
Но не было покоя правителям. То тут, то там отряды маратхов лавинами обрушивались с гор, сливались в армии, быстрыми маршами покрывали огромные расстояния и вдруг появлялись в самых неожиданных местах, то перед войсками делийских султанов, то под степами самого Делп.
Трудно достался делийским владыкам захват Махараштры. Кровь их солдат век за веком лилась и лилась на ее землю. И маратхские воины тысячами ложились по склонам родных гор, отдавая свои бездыханные тела на растерзание грифам.
Но как бы переменчива ни была судьба маратхов, они были любимцами истории, и история помнит их подвиги. Их бедой было то, что почти до середины XVII века их ряды не могли сомкнуться в едином строю. По своим горным гнездам сидели главы их воинских кланов и, часто споря друг с другом, не могли объединиться и поднять меч против общего врага.
Был в истории Махараштры и такой час, когда ее голос почти не был слышен. Это был долгий час — он длился века. Воины Махараштры сражались в рядах войск местных султанов, обороняя свою землю от новых захватов. В начале XVII века Великие Моголы, царившие в Дели уже около двух столетий, решили любой ценой подчинить себе юг страны Десять, двадцать, тридцать лет длилась война, то разгораясь, то ослабевая. Легкая и подвижная конница маратхов — основная сила местной армии — была неуловима и непобедима. Султаны, военачальники, наместники Моголов, сами Моголы сплетали и расплетали кровавые клубки интриг, заговоров и восстаний, а сыны Махараштры бились и умирали за свои родные горы. И только в 1636 году удалось Моголам смирить султана Биджапура.
Округ Пуиы, ставший отныне сердцем маратхов, был оставлен Моголами во владение одному из маратхских князей, Шахджи, за вырванное у него обещание смириться и не восставать против власти Моголов и их нового союзника, биджапурского султана.
Крестьяне Махараштры исправно платили подати, а посланцы и слуги правителей могли безопасно проезжать по ее дорогам.
Но повесть жизни маратхов, как и жизни сикхов и раджпутов, писана кровью, И если дороги стлались под ноги Моголов, то горные тропы были ведомы только тем, кто стал пробираться по ним тайно в дом юного Шиваджи, сына Шахджи.
Шиваджи родился в 1627 году, когда умер Джахангир и главным претендентом на трон Великих Моголов стал бунтовавший против него сын его, Шах Джахан.
Шиваджи был рожден в древнем роду маратхских воинов. Вольнолюбивые деды и прадеды наградили его памятью о своем возвышении и своих унижениях. Его мать была независима и воинственна, как мужчины этой страны, как и другие женщины Махараштры. Она вложила ему в руки меч, когда эти руки окрепли настолько, чтобы поднять меч с земли. Она пела ему песни о великом прошлом Индии, о непобедимых героях древних эпических поэм, о прошлой свободе. Она звала его к битве за грядущую свободу. Она учила его приемам борьбы и дипломатической игры, отваге и хитрости, формировала в нем душу воина и вождя.
О нем услышали рано. И поняли, что из этого львенка вырастет лев. И не раз подсылали к нему убийц и отравителей, но его мать и его народ сберегли его от беды.
Наконец его призывный клич прокатился по горам и был услышан каждым, кто называл себя маратхом.
Примирив маратхских князей друг с другом, он создал сильный союз бойцов. Как песня, звенели в горах его слова: «Если маратхи едины, непобедима Махараштра».
Середина XVII века взорвала спокойствие султанов и Моголов в только что усмиренной Махараштре.