И только когда поезд оставил далеко позади огни волшебного города Удайпура, когда во мраке за окнами закружились мириады звезд и когда я доела последнюю порцию перца, приготовленного в форме пирожков, я обнаружила, что у меня с собой нет питьевой воды. Вот об этом мои друзья забыли.
При таком открытии звезды померкли в моих глазах. Понятия «ночная прохлада» в Индии летом не существует. И особенно в Раджастхане. Если днем в тени 47 градусов, то ночью всюду 45 градусов. А в поезде и того жарче, потому что он никак не может остыть от дневного перегрева. Горячим было все вокруг — стены, обивка дивана, решетки на окнах.
Пыль, взметенная свипером, уже осела на свои места и тоже имела сухой и горячий вид.
Я опустила на окне раму с металлической сеткой, еще одну раму с металлической решеткой и третью со стеклом, надеясь, что вдруг случилось чудо и там снаружи не только темно, но и прохладно. Но в окно упруго хлынул жар, как из домны, смешанный с сажей и мелким песком.
Тогда я плотно закрыла окно и включила панки под потолком Они завыли и бешено завертели лопастями. Снова поднялись клубы успокоившейся было пыли и завертелся горячий воздух, обжигая кожу. Не выдержав этого, я выключила панки, расстелила на диване простыню, обессиленно повалилась на нее и стала обреченно ждать, когда с последней каплей пота из моего тела испарится жизнь.
Вот так, наверное, умирали путешественники в пустынях, — вдруг ясно поняла я. Горло стало как пробка, язык — как наждак, губы — как подошва от старых детских сандалий. В висках стучало, а в ушах медленно нарастал шум. Кровь ощутимо густела в жилах, сердце ворочалось в груди с трудом. Надо же было еще эти пирожки есть, о господи!
Шли часы. Я старалась не думать о той воде, которая была в резервуаре для душа, вот тут, рядом, в душевой кабине. То была страшная вода, в ней, застоявшейся и подогретой, должны были кишеть все микробы, какие есть на свете. И, вероятно, кишели. О ней надо было забыть, необходимо было забыть, как будто нет ее вообще, и нет душа при этом купе, и даже двери в душевую нет.
Когда я открыла кран душа, сверху упало несколько теплых ржавых капель — там действительно не оказалось воды.
А поезд мчался в ночи, стучал, гудел, лязгал — делал свое дело.
«Хоть бы станция скорей! Но нет, не будет. В Раджастхане станции редки. Что делать? Ну что делать? Не доживу до утра. Честное слово, не доживу. Сердце совсем останавливается», — думала я в тоске.
Чтобы отвлечься от своих мук и тяжких мыслей, я стала изучать обращение железнодорожной администрации к пассажирам, висевшее в рамке на стене. В нем меня просили проверять почаще запоры на дверях, не открывать решетки и сетки на окнах, не выходить по ночам на полустанках, не впускать тех, кто будет проситься спать на полу моего купе, не впускать вообще никаких случайных попутчиков, не брать от них ничего съестного и не курить предложенных ими сигарет. Там было еще что-то, но и этого оказалось достаточно, чтобы я слегка оживилась.
«Вот это да! — подумала я озадаченно. — А я-то никаких этих правил не соблюдала до сих пор».
И я твердо решила больше не выходить из вагона и никого к себе не впускать.
И в это время поезд подошел к какой-то небольшой станции. Я выглянула. Всюду царила тьма. Где-то впереди виднелось окно, освещенное карбидной лампой, — здесь пе было даже электричества. Перрона не было видно — вероятно, его вообще здесь не существовало.
Это был явно такой полустанок, на котором не велено выходить. Но что-то влекло меня в этот мрак, влекло неудержимо. Что это могло быть? Ага! Нет! Это невероятно, это счастье! Где-то бежала из крана вода. Бежала, булькала, лилась. Вода! Вода! Но где? И какая вода?
А, да что об этом думать! Скорей, пока поезд не тронулся! Скорей открыть все запоры на дверях, схватить термос и вниз по подвесным ступенькам, вперед, через рельсы и камни, на слух, туда, где журчит струя воды — возврат к жизни. А то до утра ни за что не доживу.
Чисто животный инстинкт привел меня во мраке к какой-то будке, из стены которой торчал сломанный кран. Я пила, я захлебывалась водой, мочила голову, платье, руки, наполнила термос, снова пила…
Поезд тронулся без гудка.
И если бы в моем купе — в единственном — не горел свет, я бы не увидела даже, куда мне бежать обратно, куда карабкаться на ходу, за какие поручни цепляться. Но все кончилось благополучно. Мокрая, счастливая, я вытянулась на своей горячей простыне и заснула, предоставив саже, песку и пыли покрывать меня ровным ело ем до утра.
Утром я себя не узнала в зеркале. Волосы в сочетании с присохшей пылью превратились в колючую серую кошму, лицо, шея и руки были покрыты бурой коркой песка и сажи, а там, где я отковыривала куски этой корки, светились пятна бледной моей кожи.
В душ, скорее в душ! Что бы делали пассажиры без душа в этих поездах?! Скорее мыться, одеваться, скоро Джайпур.
Батюшки! Да ведь ночью душ подарил мне только три ржавые капли. Вот уж истинно — где тонко, там и рвется. Куда ж я такая пойду? Сколько езжу по стране, первый раз воды нет в таком купе. Я просто растерялась. А поезд шел. А Джайпур был все ближе. Но тут я вспомнила про свой термос.
Воды в термосе мне как раз хватило на то, чтобы вымыться «под малое декольте».
К тем, кто меня встречал в Джайпуре, я вышла в платье с длинными рукавами и с брошкой у ворота, стараясь иметь вид непринужденный, как будто я всегда так хожу по жаре…
Раджастхан! Красный, розовый, каменистый, мраморный, песчаный, пересохший, колючий и горячий Раджастхан.
Председатель Индо-Советского общества в Джайпуре миссис Лакшми Чундават была во главе встречавших меня.
Она провела меня к своей машине, сама села за руль, и мы тронулись по жарким улицам Джайпура. Небольшой толчок, и из ящичка в машине посыпались мне на колени какие-то фотографии.
— Можно?
— Да, да, посмотрите, если хотите.
Лежит убитый тигр, а миссис Лакшми стоит возле него, поставив ногу на его полосатую шкуру и опираясь на охотничий карабин.
— Это вы его убили? Сами?
— Да, конечно, сама.
— Но ведь на тигров могут охотиться только настоящие раджпутские леди?
— Я и есть настоящая раджпутская леди, — со спокойной гордостью ответила она.
И тут я вспомнила, что в ее полное имя входит титул «рани». «Рани» значит «царица», «женщина царского рода». Род Чундават широко известен в истории Раджастхана. Это был сильный правящий род, и раджпуты из этого рода постоянно принимали участие в боях, которыми славна история этого края.
— Значит, вы из правящей семьи рода Чундават?
— Да. Мы правили долго. Мы участвовали и в обороне Читора. Вы слышали о ней?
— О да, конечно, я знаю оборону Читора.
— В тот раз больше пятнадцати тысяч женщин погибло в огне костра, — сказала мне рани Лакшми.
Я промолчала, потрясенная картиной, возникшей в моем представлении.
— Я горда тем, что женщины нашего рода были в их числе, — продолжала опа.
С этим нельзя было не согласиться. Потомки должны были гордиться такой жертвой…
Снова это «мы», «нашего» — тянутся нити из прошлого, прочные, ощутимые, живые…
Встречные приветствуют мою спутницу, кланяются ей, называют ее «ма», «мата» — «мать». Ее знает весь Джайпур. Это тоже голос прошлого, но уже слитый с настоящим.
Авторитет бывшего княжеского рода — сложный авторитет, сплавленный из вынужденного почтения и страха, из уважения к покровителям и защитникам и из ощущения давнего кланового родства, — соединился с ее личным авторитетом, авторитетом видного и прогрессивного общественного деятеля, возглавляющего здесь общество дружбы с той страной, к которой тянутся сердца простого народа.