Моя голова резко закружилась и, если бы я не сидел, то, наверное, мог бы и упасть, настолько неожиданно прозвучало то признание.
— Но, зачем? Зачем ты так со мной? Мой отец всегда был добр к твоей семье, да и я тебя не обижал. Ну, не считая последнего раза, ведь ты посмел трогать руками мою жену! – я невольно сжал кулаки.
Дорофей зло сощурился.
— Добр? А кто вас просил об этой доброте!? Мои родители хотели уехать в столицу в поисках лучшей доли. Хотели купить лавчонку, да и торговать там выпечкой моей матери. А я, я мог бы пойти на обучение, к какому мастеру, а позже занять его место! Вот только кому были интересны наши планы? – мужчина с трудом приподнялся, со злостью выплевывая из себя слова. – Мои родители так и померли черными крестьянами, а я остался «Дорофей пойди, принеси, да пошел вон»! И все из-за «доброты» твоего папаши, который отговаривал моего отца продавать дом и уезжать в неизвестность, — после такой длинной тирады, из дворового мужика, словно воздух выкачали, и он, обессилев, тяжело дыша, откинулся на солому.
— Пить!
Я быстро метнулся к стоявшему недалеко от двери, большому чану с питьевой водой, и, зачерпнул ее металлической кружкой. К счастью, длины цепочки, привязанной к ней, хватало, чтобы донести до Дорофея. Тот, жадно глотая и обливаясь, припал к кружке, но допить не успел. На очередном глотке, его скрючил спазм, отчего, мужчина выронил кружку и схватился руками за живот.
— Я. Украл. Девку. Для. Императора, — были его последние слова. После чего, он коротко взвыл, скрипнул зубами, и обмяк, с укором вперив быстро стекленеющий взгляд в покрытый слизью потолок камеры.
На следующий день ожидался приезд обоза, который должен был доставить каторжан на место их последней, и, увы, недолгой работы. То, что мне там тоже много не протянуть, я вполне отдавал себе отчет. Поэтому, когда нас длинной шеренгой выстроили в тюремном дворе, я чрезвычайно удивился, услышав свое имя.
— Оливер Райли, шаг вперед! – выкрикнул бравый вояка из роты сопровождения заключенных.
На ставших вдруг ватными ногах, я сделал один шаг. Сердце, словно огромный насос, с шумом и уханьем, принялось прокачивать мою, отчего то, ставшую очень густой, кровь.
— Следуй за мной! – бросил охранник, и, не оглядываясь, направился к воротам тюрьмы.
Гремя металлическими колодками на стертых в кровь, ногах, и стараясь не отставать, я поспешил следом. Судя по всему, расстреливать меня не собирались, а иначе, это могли сделать прямо там, в тюремном дворе.
За воротами, мой провожатый указал на телегу, на которую, я и поспешил взобраться. Иллюзии, что меня отпускают, не было, так как я знал, что просто так из каторжной тюрьмы выхода нет, если только вперед ногами. Если бы отцу удалась его задумка, то мое освобождение проходило бы под покровом ночи, и под видом трупа.
Дребезжа ободами колес, телега сделала большую петлю по окраине города и вскоре, мы уже въезжали в ворота Петропавловской крепости, а затем, в ворота пятиугольного двухэтажного здания тюрьмы Трубецкого бастиона.
Провожатый кивнул мне на дверь, и вскоре, звуки улицы, сменила абсолютная тишина каменных стен тюрьмы для политических заключенных. Я был наслышан об этом тихом пристанище, где законом была только воля императора, и выйти отсюда можно было лишь на каторгу или смертную казнь.
Звон кандалов гулко отдавался под арочными каменными сводами тюрьмы. По правой стороне коридора, выходя на тюремный двор, находились довольно большие окна, да стоял стол дежурного, а по левой стороне, шли двери камер. Одна из них и открылась для меня, а затем, с лязгом повернувшегося в замке ключа, отрезала меня от свободы. И это был последний, услышанный мною, звук.
Я знал, что главное условие тюрьмы Трубецкого бастиона – полное одиночество и тишина, но не знал, что они начнут давить на меня буквально с первых минут, моего пребывания в моем новом узилище.
Я огляделся. Камера оказалась довольно большая, шесть шагов в одну сторону и десять в другую. Пахло сыростью, и это несмотря на то, что имелось небольшое окно, находящееся под самым потолком камеры. Посередине помещения, стояла металлическая, вмонтированная в пол, кровать, да стол, словно выходящий из стены и дополнительно прикрепленный с другой стороны к полу длинным штырем. Вот и вся скудная обстановка, не считая в углу помещения, дырки клозета.