Какие уж там планы отмщения, — самому бы протянуть еще недельку. Да пусть он возьмет этот свой Хаббад, может там хоть удастся отлежаться в тепле. А еще лучше отложить все планы на месяцок, и провести его в этом трактире, приходя в себя. Если поначалу еще удавалось справиться со своими бедами нехитрыми заклинаниями, то последние дни они уже не пронимали, а если и приносили облегчение, то ненадолго.
И все же должен быть способ остановить Серроуса. Не может такого быть, чтобы он стал неуязвимым. То, что все возникавшие планы отпадали по мере более конкретного их обдумывания, — не говорило ни о чем. Просто не додумался до чего-то по-настоящему серьезного. А может, надо лишь отказаться от идеи, что он должен в конечном итоге уцелеть. Желание сохранить себя сильно ограничивало возможный спектр действий, но если он будет так же сдавать и дальше, то ему все равно не выбраться из этой заварухи. Еще немного, и он помрет от того, что его дряхлый организм откажется продолжать бессмысленную борьбу за выживание. Пожалуй, это будет совсем уж бесславно, да и истекающие силы тоже не расширяют круга возможных действий. Надо решаться на что-то уже сейчас. Чем быстрее, тем больше шансов на то, что вообще хоть что-нибудь да выйдет.
Хорошо Валерий устроился. Ну посидел в темнице, ну помучился, конечно, но зато теперь уже отбыл с чувством выполненного долга. Мол, я уже свое отборол, отстрадал, теперь — ваша очередь. До чего же он все время умел хвост по ветру держать, зависть берет. Не то, что он, Тиллий, все время полагал, что работает на себя, а выясняется, что его чудненько так использовали. И совесть эта дурацкая проснулась не к добру. Не могла подождать еще пару лет — сам бы сдох, а теперь мучайся, словно мальчишка. Переживай за всех, раскаивайся. Есть сильное подозрение, что получись все удачнее — никогда б она не пробудилась, спала бы себе спокойненько, умащиваемая вкушаемыми прелестями бытия. В общем, муки совести — удел неудачников, но раз уж попал в их число — смирись.
После краткого стука в дверь в комнату вошли, и если бы это были не отвратительно огромные мондарки из числа телохранителей Серроуса, то можно было бы даже поблагодарить их за то, что его отвлекли от мрачных размышлений, в порочном круге которых он все более и более увязал. От вошедших разило через всю комнату. До чего же варварский народ, даже когда есть условия привести себя в порядок — предпочитают оставаться смердящими, словно выгребные ямы. Самые рафинированные и изнеженные их горожане легко смирились со свинскими походными условиями и, более того, не испытывая ни малейшего неудобства. Такое впечатление, что они даже радовались своему возвращению в родной свинарник.
— Великий Повелитель требует, чтобы ты предстал перед ним, — совершенно отрешенно проговорил мондарк, глядя куда-то перед собой. Интересно, они хоть когда-нибудь говорят как люди, эти телохранители? Такое ощущение, что они не живые. Дерево, умей оно говорить, и то поболее эмоций выразило бы голосом. А может, они попросту не умеют думать и голова у них штука исключительно декоративная? Ведь надо же куда-то шлем одевать.
— Хорошо-хорошо, — пробубнил Тиллий и, поправив переводящий амулет, начал кряхтя подниматься с кровати. В кои-то веки дорвался человек до мягкой постели, так нет же, не дадут полежать. Правильно, так и надо. Чего стесняться-то. Повелитель — он на то и повелитель, чтобы гонять всех, а не о подданных думать. Застоявшийся без дела подданный — потенциальный изменник, а так, пока носишься без остановки — не то что предательство какое не замыслишь, а и про обед забудешь. Это точно, так оно вернее.
Хорошо еще, что остановились они в трактире, а не в замке каком, идти по крайней мере недалеко, да и без бесконечных лестниц. Проходя через пивной зал, Тиллий поймал себя на рвотных позывах, вызванных одним лишь видом отдыхающих союзничков. И это еще в трактире только офицеры да вожди такой бардак устроили, чего уж от рядовых ждать. Безудержное пьянство, ребяческая похвальба награбленным, чад, смрад, приставания к местным девицам, которых натащили полный зал, ор и буйство. Пол, по загаженному виду которого можно было бы засомневаться в том, что его когда-либо убирали, если бы он не помнил как ухоженно здесь было, когда они только зашли. Нельзя этим свиньям отдавать Хаббад. Ни за что!