А Руффус думал, как же сильно он изменился. Он не возмужал, чего естественно было бы ожидать от человека его возраста, а как-то постарел что ли. Лицо потеряло здоровый румянец, осунулось и посерело, а поперек лба пролегли глубокие морщины. Появились черные мешки под глазами, особенно заметные из-за проступивших скул. Недешево дались брату его последние успехи.
Серроус развернул сверток и извлек из него блюдо. Как только с него была снята крышка, сразу же в чистом воздухе разнесся аппетитный запах жареной, по старому рецепту, свинины. Замоченное предварительно в вине мясо сдабривалось обилием пряностей, мариновалось более суток и лишь затем уже жарилось. Как-то особенно по-домашнему оно пахло, с привкусом утраченного детства.
Братья держали в руках бокалы с разлитым в них вином, но разговор никак не клеился. Казалось бы, столько надо было сказать, столько обсудить, но на поверку никто из них не мог и слова вымолвить.
— Давай помянем отца, — сказал наконец Серроус тихим бесцветным голосом. Замечание уместное, но на завязку разговора не тянуло.
Они молча отпили вино и, потупив взоры, выдержали положенную в таких ситуациях паузу. «Помянем отца». Почему эти слова пришли в голову именно Серроусу, а не ему? Совсем не случайно. Он, Руффус, как-то на удивление быстро и легко забыл о недавней потере. Может, этому помогла смена обстановки, может, еще что, но факт надо было признать, как очевидный. А Серроус, похоже, все еще помнил это и переживал. В этом свете принцу казалась уже не такой уж необъяснимой та грубость, которой сопровождались их последние встречи. Может, брат просто более глубоко переживал случившееся, чего не мог понять поверхностно все воспринимающий Руффус.
Да, собственно, с этого-то все и началось. Именно смерть отца и послужила причиной того, что события стали развиваться в столь динамичном ключе. А что было бы, решись Селкор передать корону ему, как подсказывали жрецу его чувства? Не поменялись бы они с братом сейчас местами? Как знать, как знать. То есть, полного повторения ситуации, за исключением перемены действующих лиц, конечно же, не было бы, но не попытался ли бы Тиллий переключить свое внимание на него, Руффуса, и привести его к полному принятию короны? А смог бы тогда Руффус сохранить вне зависимости от Селмения хотя бы часть себя, как это сделал Серроус? Вопросы, вопросы. Но так ли эти вопросы лишены смысла, как кажется на первый взгляд?
— А как ты себя чувствуешь здесь? — решился наконец поинтересоваться Руффус.
— Ты о том, что я чувствую, утратив постоянную связь с Селмением? — как-то вяло переспросил Серроус и, получив утвердительный кивок в ответ, продолжил. — Достаточно одиноко. Да как, наверное, и ты.
— Да, это точно. Так быстро и легко привыкаешь к тому, что с тобой всегда тот, у кого на любой вопрос готов ответ, у кого в любой ситуации есть чем помочь, что лишившись этой поддержки чувствуешь себя осиротевшим, что ли. Во всяком случае, достаточно неуютно.
— Ты знаешь, в последнее время мне даже стало нравиться общество Селмения. Да, он весьма мрачная фигура, но для характеристики его подходов я бы выбрал слово «жёсток», а не «жесток». Он, в общем-то, совсем не тот маньяк, каким его рисуют легенды. Хаббадские, естественно, потому как в наших, эргосских, трактовках он никогда маньяком и не выглядел. И я даже понимаю почти все его порывы. Не всегда согласен с ними, но, как правило, понимаю…
И снова молчание. Долгая мучительная пауза, потому как этот обмен фразами уже много больше напоминал беседу, но все равно был не о том. Все не о том.
А, кстати, мог бы Руффус вот так же сказать, что понимает почти все желания Странда, не покривив при этом душой? Навряд ли. Подняв глаза, только сейчас Руффус обратил внимание на то, что на брате не было короны. Что это значит? Что он не хочет подчеркивать сегодня то, что их разделило, что он хотел прийти на встречу максимально очищенным от чуждого влияния, или же недостаточно доверял Руффусу, опасаясь, что вид ненавистного талисмана может того подтолкнуть к каким-либо действиям, на которые он не сможет без магии адекватно отреагировать? Да ладно, чего уж мучить-то себя понапрасну бессмысленными вопросами.
— Я все время переживаю, — заговорил Серроус, приподнимая лицо, и в глазах его была боль и досада, — что так и не встретился с тобой один на один, не поговорил до твоего отъезда. Мне все казалось, что это никуда от нас не уйдет, всегда успеется, а тогда, мол, была куча дел существенно большей срочности. Нам, вообще, часто кажется, что со своими-то никогда не поздно разобраться, а дела — вот это срочно, вот это важно. Может быть, за ту мою недальновидность нам теперь и приходится так расплачиваться. Короче, я хотел бы попросить за это прощения.