— Да-да, конечно, — затараторил в ответ принц, — я тоже очень сожалею, что покинул Эргос, не поговорив с тобой. Тогда мне казалось, что если я с тобой встречусь, то мне не удастся уехать из замка. Наверное, правильно казалось. Ты знаешь, а я ведь отправился к Странду просить нам помощи от мондарков, — Руффус сам поразился, произнеся эти слова, как скоро он забыл, с чем приехал к Странду, и как легко отказался от своих изначальных намерений. — Тогда я не знал, что… — и слова застряли у него в горле.
— Да, забавно. Поговори мы тогда — и, как знать, что бы сейчас было?
Они снова замолчали. Похоже, что оба обречены сегодня на такую форму разговора. Небольшая вспышка активности, неизбежно заводящая на зыбкую почву, и снова молчание, потому что никто не хочет первым подступить к самому неприятному, не то чтобы стараясь не замечать этого, но как-то ненавязчиво обойти.
— Ну что, завтра? — первым решился Руффус, не в силах более игнорировать очевидное. По реакции Серроуса было ясно, что он так же прекрасно понял, о чем идет речь. Он даже оживился немного, потому как бродить вокруг да около не доставляло ему удовольствия, но и перевести на эту тему разговор — решимости не хватало.
— Давай завтра. Чего уж тянуть. От неизбежного не уйти.
— А может, мы как-то еще обойдемся без этого? — с очевидной даже для самого себя безнадежностью попробовал Руффус. — Почему мы все время подходим к этому как к неизбежному?
«Это», «этого». Они всячески избегали называть своими словами то, что им завтра предстоит. Никто не хотел признаваться, что завтра они вынуждены будут сойтись в поединке, из которого лишь один выйдет живым.
— Наверное, потому, что оно и впрямь неизбежно, — грустно ответил Серроус. — Теперь уже мы не можем остановиться. Слишком уж далеко все зашло, чтобы можно было давать событиям обратный ход.
— Ты говоришь о том, что живущие в нас Селмений и Странд не дадут нам этого избежать? — с отчаянной надеждой неизвестно на что спросил принц. — Но что нам мешает поселиться вот здесь, где ни тот ни другой не смогут до нас дотянуться?
— Да они-то здесь причем, — отмахнувшись ответил Серроус. — Теперь уже не в них дело. По крайней мере, далеко не только в них.
— А в ком? Не в нас же?
— А что ты будешь делать со всеми теми тысячами людей, что стоят сейчас внизу? Не мы ли втравили в это дело народы двух огромных стран? Согласен, что почти вся вина за это лежит только на мне, но кому от того будет легче? Или ты лелеешь какие-либо надежды на то, что останься мы здесь, — и они мирно разойдутся по домам?
— Да навряд ли.
— Вот-вот. И я о том же. В любом случае они сойдутся завтра в сражении, только если мы уйдем от этого, то кем мы после этого будем? По-моему, предателями. Сейчас уже, если хочешь, разговор идет не о поединке между двумя братьями. Просто так вышло, что они, в смысле мы, являются видимыми полюсами, а столкновение происходит между двумя народами, между двумя взглядами на историю. А мы? Мы — фигуры на шахматной доске, а где ты слышал, чтобы черные и белые фигуры братались посреди партии? Фигуры — только зримое отражение хода партии, а сама партия разыгрывается свыше. И только этим высшим игрокам дано право заключать ничьи, хотя в данном конкретном случае, похоже, никто этого делать не собирается. Если мы сейчас попробуем сойти со сцены, то все те жертвы, что уже имели место, и что вскорости будут, окажутся напрасными. Тогда, вместо призрака брата, нас обоих будут навещать тысячи и тысячи призраков убитых нашими, и в основном, конечно, моими, несостоятельными амбициями. Короче, не знаю, как ты, но я уже чувствую на себе ответственность за всех тех людей, что я втравил в эту заваруху. Не скрою, начиналось это существенно проще и примитивнее. Все было замешано только на диком желании вернуть нашей династии должное положение, но теперь уже у меня сложились некоторые планы, которые, будь они реализованы, может, и пригодятся людям. Не знаю, что будет лучше, если ты победишь, или же я, но в любом случае, отступать уже поздно.
Возразить особенно было нечего, и добавить тоже, а потому разговор опять как-то стух, и оба они молча стали потягивать вино, не поднимая глаз. Да и вообще, после такого монолога стоило перевести дух, попробовать как-то осмыслить сказанное, осмотреться. А мог ли он, Руффус, сказать, что у него были какие-то планы помимо того, что он собирался остановить брата? Убить, если быть совсем уж откровенным. То есть, конечно же, были прочие соображения. О вторжении мондарков, о судьбах Хаббада, но это все проходило как-то в отдалении от него. Это не было его идеями, это не было им прочувствовано, а потому воспринималось как-то абстрактно. Единственное, что он воспринимал действительно, — это необходимость схватиться со своим братом. Все остальное — лишь поиски оправдания для братоубийства.