— И что, он до сих пор руководит?
— Да кого там… Ушёл в запой и месяца три уже не появляется, вот клуб и развалился окончательно. Людей-то и так было не очень много… после предыдущих придурков.
— А почему Света сама не станет руководителем? — Тамара прошла вперёд и присела на большой предмет, покрытый пыльной тканью.
Ей ответил Костя Соломин:
— Она говорила, что у неё склад ума не такой, чтобы кем-то руководить. Человек она хороший, но просто не подходит для такого.
Тамара вздохнула носом. Стикер ехидно ухмылялся, чувствуя, как стремительно падает её уверенность. И это злило.
— Видишь, в чём ещё проблема? — подытожил Серёжа. — Не столько в людях, сколько в тех, кто всех соберёт вместе, сплотит и скажет, что делать. В театральном без таких людей — никуда.
— Ну так давайте сами попробуем, — сказала Тамара негромко, — иначе «Стаккато» закроют. Ведь если сюда может прийти кто-то… ну совсем уж отстойный. То давайте делать всё сами. Сами будем ставить спектакли и играть их. И тогда клуб снова заживёт.
— А если кто-то не захочет играть — кто его заставит? — задала резонный вопрос Нюра, до сих пор не слезающая с Гардеробуса.
Вопрос был настолько неожиданным, что Тамара замолчала.
— Она права, — кивнул Костя, зевая и прикрывая рот ладонью. — У самих у нас ничего не получится.
— Но зачем заставлять, если человек сам хочет играть?
— Ну хорошо, — согласился Серёжа. — Вот смотри: ставим мы, например, «Алладина». Я играю роль джина из лампы. Появляюсь во втором действии, но вот что-то мне сегодня ну никак не хочется… Давайте-ка лучше без меня отрепетируете, кем-нибудь замените меня, а я потом отыграю…
— А у меня парень вдруг приехал, — присоединилась к нему Нюра, — я его так давно не видела, так не видела! Давайте сегодня без Жасмин сыграете…
— И как я буду играть один? — возмутился Костя. — Может, отменим репетицию да чай пить будем? Авось завтра отыграем как надо…
И вся троица посмотрела на Тамару в ожидании.
Та сникла, поняв, что ей пытались сказать ребята.
— Но… как тогда вас всех заставлять, если то один не хочет, то другой…
Ей ответили тройным хором:
— А у Виктора Саныча получалось!
3. На ноги!
Тамара знала меру, поэтому давала имя далеко не каждой вещи.
К примеру, каждой вилке и ложке в доме своё прозвище придумать сложно: в квартире Суржиковых все столовые приборы были одинаковыми на вид, так что Тамара даже не пыталась выделить среди них какие-то необычные. Кружку свою — высокую, прозрачную, с нарисованной змейкой, — она тоже никак не называла, оставив её просто кружкой. А вот саму змейку назвала Лисовиной. Про себя, конечно — потому что обращаться к нарисованной змейке не приходило в голову даже Тамаре.
В чём была разница? В том, что имена получали лишь предметы, единственные в своём роде. Каждый из Тамариных стульев был совершенно неповторимым, не говоря уж о её Стикере и Зонтулье, а уж Чаёвникер и вовсе настоящий раритет, откопанный на чердаке на даче. Как же такой — и никак не назвать?!
А ещё у Тамары был фотоаппарат. Совсем небольшой, старенький, (хоть и цифровой), но настоящий, её собственный фотоаппарат, на который Тамара фотографировала всё, что ей нравилось. Только не людей. Потому что фотографии людей Тамаре совсем не нравились. Камера носила гордое, и даже слегка зловещее имя Люциорус.
История появления в «Стаккато» Ксюхи Денисовой связана именно с ним.
Во вторник Тамара впервые привела в «Стаккато» Агату, до сих пор не очень уверенную в том, что она куда-то хочет. Поддавшись уговорам, она согласилась, что всё равно ничем особым не занята после школы, и стала первым человеком, которого Тамара завербовала в клуб.
— Ты сюда что, ещё кого-то приведёшь?! — спросил у неё под конец дня Серёжа.
Тамара утвердительно тряхнула головой.
— Ещё четырёх человек — и «Стаккато» будет жить! Поставим что-нибудь и выступим! А уж «гуру» найдётся, не волнуйтесь!
Костя и Нюра переглянулись.
— Плакало наше спокойствие, — вздохнул «глупый» Соломин. От его замечания Агата ещё больше смутилась.
За весьма короткое время — всего лишь день с небольшим — Тамара поняла, что между Костей Соломиным и Серёжей Селезнёвым были удивительные отношения. С первого взгляда казалось, что эти двое недолюбливают друг друга и спорят по любому поводу — однако споры эти проходили с таким обоюдным артистизмом, с такими выразительными жестами, с такими вычурными интонациями, что в них просто невозможно было поверить.