* * *
Вечером того же дня в квартире Суржиковых разгорелся настоящий скандал. Не сказать, что Тамара была к этому не готова — готовилась весь день с самого утра, потому что знала, что пойдёт в «Стаккато» несмотря ни на какие запреты. Но всё-таки видеть маму кричащей было неприятно. — Как у тебя наглости хватило врать мне в глаза?! — Я не врала! Я тебе не говорила, что не пойду туда! Я просто спрашивала разрешения! Причём досталось не только ей — и папе, который, в целом, был не против того, чтобы она куда-то ходила после школы, и Егору, который не проконтролировал, как его просили, чтобы его сестра вовремя вернулась из школы и сидела дома. — Но она мне СМС-ку прислала, что уйдёт к подруге… — К какой подруге, Егор?! Ну тебе же не семь лет, чтобы ты на такое вёлся!.. — Ну Риммочка, ну дорогая, — попытался успокоить маму папа, — ну что такого, ну ходит она в театр — ну пусть ходит… — Да ты не понимаешь, что она себя калечит?! Что ей нельзя перенапрягать ноги — это ей сказал врач! А она только усугубляет положение! — Ничего она не усугубляет, да, Тома?.. — Да тебе вообще на дочь плевать, да?! Всё кончилось тем, что Тамара, так и не успевшая переодеться, выскочила на улицу и позвонила бабушке — испросить разрешения переночевать сегодня у неё. Бабушка авиалайнеру «Тамарус» посадку на своём аэродроме разрешила.
* * *
— Заходи, дорогая, заходи, — ворковала бабушка, словно большая добрая сова, покачиваясь на ходу из стороны в сторону. — Дверку закрывай. Давай, разувайся, я чайник поставлю… Проходи, не пугайся, у меня здесь гости на ночь глядя… В гостиной перед включенным телевизором на диванчике расположилась пожилая леди — толстая, в очках, со строгим взглядом, с кольцом на пухлом пальце и странной улыбкой. — Здравствуйте, — поздоровалась Тамара, входя в комнату. — Это внучка моя, Тамара Павловна, — донеслось с кухни. Бабушка, видимо, обращалась к женщине. — Приятно познакомиться, — та слегка наклонила голову. Голос у неё был певучий и жеманный одновременно. — Это, — пропыхтела бабушка, возвращаясь с кухни, — Людмила Юрьевна Лебедева, моя давняя подруга. Помнишь, я говорила, как мы с ней в «Буратино» ходили? Тамара подняла брови. — Ого!.. — Ничего себе, что, Фрось, ты вспомнила! — немного удивилась бабушкина гостья. — Давно же это было… Сколько лет? — Да шестьдесят, не меньше. — Да ну! Полтинник. — Ну где-то между, — флегматично согласилась бабушка. — Тамарка вон сейчас там занимается, поднимает деятельность… — Это как это? — заинтересовалась вдруг Людмила Юрьевна, вонзив глаза за очками в Тамару. Пришлось вкратце рассказать ей, что того «Буратино» уже не существует, — переименовался в «Стаккато» и успел пережить многое, прежде чем чуть не развалился. — Людка, Ильрата-то Фахитовича помнишь? — Это который пением-то у нас занимался? А как же не помню, я недавно его внучку нашла. Умер он пару лет назад. — Да ты что? Ну старенький уже был… — А то! Ему же за восемьдесят уже стукнуло… — А его внучка к нам не хочет? — спросила Тамара осторожно. Помнила про слова Светы про то, что людей у них теперь достаточно, но спросила, не надеясь на результат. Людмила Юрьевна пожала плечами. — Не спрашивала… Слушай, а как там сейчас? Ну, в «Буратине»… — «Стаккато» он теперь называется, — поправила её бабушка. — Ааа, ну… Бардак там был, — Тамара слегка рассмеялась. — Света рассказывала, что они с её отцом поставили хороший спектакль — «Мастера и Маргариту», вроде бы, — и якобы даже какой-то московской комиссии очень понравилось, и они спонсировали его какое-то время. А загнулся театр из-за того, что Светин папа заболел, и после него руководить было некому. — А ты-то чего туда пошла? — На сцене играть хочу. А в школьном театре не пускают, говорят — инвалид. — Молодец у тебя внучка-то, — уважительно произнесла Людмила Юрьевна, обращаясь к бабушке, при этом оттопыривая уголки губ вниз, — молодец, ничего не скажешь. С характером. Тамаре стало неожиданно приятно услышать подобное. Хвалили её редко, и ещё реже — за какой-то там «характер», которого она в себе и близко не видела. В этот момент у бабушки зазвонил в коридоре телефон и та отправилась отвечать. — Да? Да, Риммочка, да, — звонила Тамарина мама. — У меня она, сидит, пришла только что, сейчас чаем поить буду… В смысле, «сбежала»?! Пирожочек мой, не закатывай мне здесь истерик, с твоей дочерью полный порядок… Не на-а-адо приезжать, не надо! Сейчас мы с ней поговорим, и если нужно, мы вызовем такси. Я тебе перезвоню. Не нервничай!.. Я сказала — не нервничай, — повторила она терпеливо, — ничего с твоей Тамарой не случится. Я тебе перезвоню. Выпей чаю зелёного. Помогает. Завершив свой разговор, она вернулась и села перед Тамарой с самым серьёзным выражением лица. — И почему, внученька, мы маму расстраиваем? — спросила она самым укоризненным тоном. Тамаре сразу же стало не по себе: бабушка была чуть ни единственным для неё человеком, чьи упрёки били в самое сердце, и от которых было неопровержимо стыдно и совестно, даже если она, в сути своей, ничего не сделала. Поэтому слушать такой тон было невыносимо. Скрывать от неё что-то или, тем более, врать — тем более. Именно поэтому в тот момент Тамара почувствовала себя самой скверной дочкой на планете. Ну или хотя бы в округе Ветродвинска. — Я… позавчера пришла домой и ноги сильно заболели. Утром поехали в больницу. Врач сказал маме, что я их перенапрягла. И что, если так дальше будет, то я могу стать инвалидом. Ну… На коляске ездить. Мама перепугалась. Сказала, что никакого «Стаккато». И запретила мне идти. — И ты, конечно же, пошла, — резюмировала бабушка. — И я, конечно же, пошла, — твёрдо кивнула Тамара. — Потому что я не могла не пойти! Мы собрались ставить спектакль, Шекспира. Туда только ребята набежали. Света сегодня прям духом воспрянула… И вдруг я сливаюсь — ну как ты это себе представляешь? Я не могу. Даже если бы захотела. Потому что я пообещала Свете, что сделаю что-нибудь. Потому что теперь на меня рассчитывают. Да, это может мне навредить. Но я забочусь о себе, как могу, стараюсь по мере возможности не напрягать ноги. И деньги не тратила сегодня — нас Агатин папа довёз. Бабушка сочувственно вздохнула. — Ну вот и что им с тобой делать, Тамарище? Конечно, правильно, что ты хочешь этой Свете помочь. Но вдруг ты непосильную ношу взвалила? Как ни крути — глупая ты ещё, переломаешь себе ноги, потом всю жизнь из-за «Стаккато» испортишь. Об этом ты думала? Поразмысли хорошенько, каково твоей маме. Ей ведь кажется, что ты из-за мимолётного увлечения себе будущее рушишь. Вот она тебя и останавливает. И правильно делает. Тамара на мгновение повесила нос — а потом вспомнила свои ощущения в «Стаккато». — Я думала, бабушка. Я это понимаю. И что она не понимает — я тоже понимаю. Но я была там. И я знаю, что сейчас «Стаккато» — это мой шанс встать на обе ноги. У неё шевельнулся ком в горле. — Я понимаю, что в это трудно поверить. Всё вокруг меня за неделю так сорвалось и завертелось. Я, возможно, и правда пообещала Свете то, что могу не смочь. Но там, в «Стаккато», я чувствую себя на своём месте. И это чувство не покидает меня, когда я нахожусь там, и когда я там не нахожусь. И дело не в каком-то определённом здании… И не в ребятах — они хорошие, но на их месте могли быть любые другие хорошие ребята. А дело в том, что там я впервые почувствовала… «Без особой на то причины», — вставил свои пять копеек Стикер. -…что я что-то действительно могу изменить, что-то могу сделать и кому-то помочь. И это ощущение не отступает от меня ни на шаг. Потому что там, в «Стаккато», я что-то по-настоящему значу. И чего-то стою. Пусть пока что самую малость. И именно поэтому я никогда не пожалею, что хожу туда! — завершила она. В комнате на какое-то время воцарилась тишина. Слушательницы похлопали глазами и переглянулись. — Вот она, вся Тамарка, — с довольной гордостью улыбнулась бабушка Людмиле Юрьевне. — Вишь, какие речи толкает? Только на сцене и выступать… — Ты молодец, девочка, — серьёзно сказала та. — В твои годы ты необычайно взросло мыслишь. — А кто говорит, что не молодец?! Я что ли?! — изумилась бабушка. — Конечно молодец… Но ты же понимаешь, что можешь как подняться на ноги — так и упасть на них так, что никогда и не встанешь? — Встану, — упорно сказала Тамара. — Не будет такого, что не встану. Бабушка лишь вздохнула. — Ну что ж с тобой поделаешь… Позвоню я Римме, всё ей объясню. Если будет возражать — поживёшь у меня какое-то время. Только, Тамарка, учти: ежели я узнаю, что тебе стало хуже от занятий — я первая тебя оттуда силком вытащу, пискнуть не успеешь! Поняла? — Да, — с благодарностью кивнула Тамара. — Я поняла.