Действие 9. Преступления и неприятности
— У меня, например, любимый режиссёр — Ларс фон Триер. А у тебя кто? — Нюра Колодкина, знаешь такую? — Она за всю жизнь сняла только одну инста-сториз, и то потому что кнопки перепутала. — Вышло очень концептуально, между прочим.
— Ого, — сказал Ромка, завидев её, — ты и правда пришла. Тамара сердито смотрела на него, сжимая в руках трость. Она только что сошла на остановку со ступеней троллейбуса. На улице вокруг было уже совсем темно, но хулиган — к её удивлению — действительно её здесь дожидался. Людей вокруг было немного. — А ты сомневался? — Кого там, — оскалил зубы Ромка. — Я был уверен, что струсишь. По какой-то причине Тамаре хотелось про себя звать его именно «Ромкой». «Рома» звучало слишком мягко и покладисто, «Роман» — слишком солидно и по-взрослому. А вот в «Ромке» слышалось что-то по-мальчишески бестолковое. Именно таким теперь казался ей ждущий её Ромка Тварин. — Ну так теперь измени своё мнение, — гордо выпятила подбородок она. — Я пришла! — И что тебе от меня нужно? — Ничего… — Тамара на мгновение замялась, но затем вспомнила про гордость: — То есть, я попросилась с тобой, потому что… — Потому что чокнутая. — Я тебя сейчас по коленке стукну, не посмотрю, что парень! Вместо того, чтобы выразить хоть какое-то опасение, Ромка рассмеялся и махнул рукой. — Ладно, пойдём. Но учти: раз бегать не умеешь, ждать тебя не стану. — Я ещё и тебя обгоню, — сказала Тамара, опираясь на Стикер. И, взглянув друг на друга, они оба отчего-то засмеялись. На спине Ромка нёс чёрный рюкзак. По его словам, там находились баллончики с краской. — А чем тебе та надпись не угодила? — спросила Тамара, когда они двинулись в путь. — Не знаю, — равнодушно пожал плечами Ромка, — бесит она меня. — Да ладно тебе. Вполне нормальное уличное искусство. Это лучше, чем писать всякое на заборах. Ромка махнул рукой. — Всё равно бесит. Что, будешь отговаривать? — Не буду, зачем оно мне… Они помолчали, шагая по плохо освещённой улице мимо нескольких ветхих одноэтажных домов. Впереди виднелось несколько полуразвалившихся бараков, которые власти города то и дело грозились снести, но который год всё никак не сносили. Едва поспевая за своим бодро идущим спутником, Тамара вспомнила и сказала: — Кстати, с днём рождения. — А? — не понял Ромка. — С днём рождения, говорю. С прошедшим. — Ааа… Забей. Где-то вдалеке залаяла собака. В ответ ей залаял по-своему человек. А потом на человека кто-то ещё неразборчиво залаял — пьяную речь издалека было слышно. Иногда поглядывая по сторонам, Ромка шмыгал носом. Тамара не чувствовала в себе страха. Его было совсем немного, совсем капля — и она растворялась в бассейне, исполненном смеси любопытства и жажды настоящего приключения. То, что для Ромки, кажется, было обыденностью, для Тамары было в новинку — почти так же, как роль в спектакле. Вскоре надпись «Скрытый смысл» показалась на глаза. Граффити было нарисовано на стене жёлтого четырёхэтажного дома с железной крышей. Большой серый квадрат скрывал нижнюю часть у слова «скрытый» и верхнюю — у слова «смысл», создавая таким образом некую двойственность выражения. И, глядя на рисунок, Тамара не понимала, что может в нём Ромке не понравиться. Может быть, любой «скрытый» смысл оскорбляет какую-нибудь его религию, в традиции которой входит ежемесячно приносить в жертву клавиатуры? Ромка, остановившись, огляделся по сторонам — вокруг было пустынно — снял рюкзак, поставил перед собой и раскрыл. Натянул на нос и рот спрятанную у шеи чёрную маску с нарисованной клыкастой пастью. Так он стал немного похож на террориста. — Ты уже знаешь, что хочешь нарисовать? — спросила Тамара, подойдя к нему. Ромка оторвал колпачок от зелёного баллончика и тряс им. — Ага. Долго думал. — И что же? — Сейчас увидишь. Отвернись и стой на стрёме. Тамара послушно отвернулась, выдав изо рта в воздух безмолвное облачко. С осенью становилось прохладно, а сейчас ещё и наступала ночь. Тамара редко когда так поздно гуляла, и никогда — с незнакомцами. Скоро запахло краской, а Тамарины уши привыкли к равномерному шипению и звяканью. Прошло минут семь, когда ей наконец надоело стоять лицом к дороге в гнетущем молчании, и она, встав поувереннее, произнесла: — Быть палачом твоим я не желаю, Бегу, чтобы не стать твоим убийцей, Ведь ты сказал, что смерть в моих глазах. Как это мило, как правдоподобно! — Это что, Шекспир? — спросил Ромка, не оборачиваясь. Всё ещё был занят своей хулиганской деятельностью. Тамара удивилась. — А ты знаешь? — Не. Просто угадал. Просто если стихи без рифмы — то это либо рэп, либо Шекспир. А на рэп эта хрень не похожа. Тамаре понравилось такое сравнение, и она, подумав с минуту-две, выдала речитативом: — Убийцей быть твоим я не хочу, поэтому бегу, куда хочу, мой взгляд сейчас подобен палачу, так ты сказал мне, чёртов… — она запнулась, поняв, что не придумала последней рифмы, и выдала: — …каучук. — Неплохо, неплохо, — одобрил Ромка, всё ещё не отрываясь. — Круто стелешь, хромоногая. — Зови меня по имени, грубиян. — Таня, вроде? — Тамара. — Ааа… А что с тростью ходишь? Ногу сломала? — Скорее родилась со сломанной, — отмахнулась Тамара. — Ноги с самого детства были ни к чёрту, а года два назад повредила, пришлось операцию делать. С тех пор бряцаю этой хреновиной. Обычно она не позволяла себе выражаться, но тут вынуждала обстановка: хотелось чем-нибудь впечатлить Ромку. — А тебе, я смотрю, весело. — С чего ты взял? — Я видал инвалидов — пару раз был в травмопункте, да в больницах разных. И лица у них совсем не весёлые. Ты не филонишь часом? Тамаре редко когда хотелось послать кого-нибудь прямым текстом, но в то мгновение захотелось. — Ты что, совсем дурак? Кому в здравом уме может понадобиться притворяться инвалидом? — А кому в здравом уме понадобится проситься вместе с незнакомым человеком портить граффити? — вопросом на вопрос ответил Ромка. Тамара наморщила лоб, прищурила глаза и выпятила нижнюю губу: её только что уделали. — Ладно, один-один. Вскоре на сером квадрате граффити оформилась ядовито-зелёная лужа, обведённая красным контуром. На ней Ромка красиво — явно со знанием дела — вывел убористым шрифтом: