В то время как в «Стаккато» ребята репетировали концерт, Тамара с Агатой, почти не принимавшие роли в сюжете, носились с декорациями, костюмами и прочим, всего за несколько районов от них происходило то, о чём никто из «стаккатовцев» не знал, и знать никак не мог. Позже, гораздо позже об этом узнала лишь Тамара, но остальным ребятам было невдомёк, почему худощавый юноша сидел за столом в своей комнате, поджав ноги под стул и спрятав лицо в ладони. Он сидел так несколько минут, прежде чем его отвлёк звонок в дверь. — Открыто. Щёлкнул замок, в квартиру вступил сквозняк, и только затем — Даша. Артур никак не отреагировал на её прибытие, остался в той же позе, что и был. — Привет, — поздоровалась Даша, снимая сапоги и ставя их рядом. Холодная рука с длинными пальцами успокаивающе легла на плечо. — Ты как, Артурчик? — Нормально. — Зачем врёшь? После таких слов Артур не смог сдержаться: у него позорно задрожали губы. Он сделал глубокий вдох, всё ещё не отнимая ладоней от лица. Он не хотел ещё раз расплакаться при Даше. Он ненавидел делать это. Ему уже почти восемнадцать. Он должен быть мужчиной, и вести себя, как подобает взрослому мужчине. И не плакать. — Артур, — сказала Даша, пододвигая стул и садясь рядом с ним. — Слушай, я знаю, кто это сделал. Артур, наконец, отнял ладони от смуглого лица, посмотрев в серо-голубые глаза Даши. Бледное лицо её кое-где ещё было красным от мороза, губы слегка потрескались, а в уголках белков больших глаз прорезались едва заметные красные венки. Даша Швецова пахла женскими сигаретами и духами, и всегда, в любой ситуации поддерживала Артура, даже несмотря на то, что у неё самой в каждый момент времени было множество проблем. — И кто? — всё-таки не удержавшись, он шмыгнул носом и поспешно вытер глаза. — Одна дура из параллельного класса. Только она с кем-то это сделала. Артур, не расстраивайся, пожалуйста. — Да я не расстраиваюсь… — Ага, по тебе видно. Артур тяжело вздохнул от неловкости. — Ну просто… Что я им сделал? Зачем было… — Они мудаки, Артур. Просто мудаки, которые ничего чужого не ценят, — ровным голосом произнесла Даша. — Обещаю тебе, я узнаю у неё, кто с ней был. — И что потом? — Отомщу им обоим. — Даш, зачем? Мстить это плохо… — А уродовать твой труд — не плохо?! Я никогда им не прощу этого! — Даша посмотрела в глаза Артуру. — Они просто свиньи. Делают что хотят, считая, что им ничего за это не будет. Если ничего не делать, они продолжат. И что-нибудь ещё испортят. — Да. Ты права, наверное, — не очень уверенно произнёс Артур. — Но знаешь. Я хотел бы… поговорить с ними. Мне интересно, кто… Даша поморщилась. — Бесполезно разговаривать. Та девка из параллельного класса ходит с тростью. И из-за того, что она инвалид, все ей всё прощают. Бедненькая, блин, несчастная… — С тростью? У вас в школе и такие есть? — Да она одна на всю школу. Вообще хрен знает, что её тут держат. Шла бы в интернат или на домашнее… Прикинь, недавно пришла к нам в кружок проситься. Думала, раз она инвалид, то её везде пустят, везде пропустят, всё делать дадут… — Раз она с тростью, не думаю, что она рада своему положению. — Ну так пусть радуется, что хотя бы не на костылях, — Даша отмахнулась. — Вон дедушка у нас после войны ходить не мог. Так он разве жаловался? А этой дуре всё на блюдечке с голубой каёмочкой, — в голосе её скользнуло презрение. — А это точно она сделала? — усомнился Артур. — Она. Они ж с её дружком подписались там: «Тварь» и «Многоножка». А я услышала как эту хромую кто-то возле школы так назвал… — А у тебя не маловато доказательств? Мало ли, какие могут быть клички у людей. Давай ты не будешь ей вредить, пока всё не раскроется… — Я уверена, что это она. По глазам видела, что она понимает, о чём я. Пересралась со страха. — Это ещё ничего не значит. Даша, мне меньше всех нравится вся эта ситуация, но я также не хочу, чтобы ты напала на кого-то, кто невиновен в этом. Особенно на девушку с тростью. Даша нахмурилась, упрямым взглядом уставившись в окно. — Ты слишком добрый. Не прощать ведь им это! — А что если ты сама влезешь в неприятности из-за меня? — спросил Артур. — Мало ли, с кем она рисовала. Может, их несколько. Подкараулят тебя… — Да пусть только попробуют, — Даша зло сжала кулак. — Меня так просто не возьмёшь. Если что, я от этой Многоножки живого места не оставлю.
* * *
— О брат мой, Орландо, смотри, впереди развилка! Куда же нам пойти?! — Костя, переигрываешь. — О бр-р-рат мой, Орландо, смотри, впереди… — КОСТЯ. — Кхм, просто разминался. О брат мой… — Ого, Ксюш, ты в этом платье просто красавица!.. — Хы! Никогда такого не носила, но сеструхе моей очень заходит. А что, мне правда идёт? — Да, но веди себя поженственнее. Без «хы» всяких. — Слушаюс! — Где вы только выкопали этот балахон? Он весь потом провонял. — Тебя никто не заставляет его нюхать… Просто будь как можно более зловредным. Ты ведь играешь злодея. — Что-то типа… Кхм. «Юноша несчастный! Бегите прочь от этого порога! Здесь враг живет всего, что в вас прекрасно, ваш брат — о нет, не брат!..». — Да, примерно так, только… — Только с изменением жанра у нас вся концепция «КВЭП-а» как-то поменялась. — Хы, «кон-цеп-ци-я», слова-то какие умные, мне прям неловко. Можно попрыгать? — Можно, только пол не пробей… Света, ей можно?! — Вашу мать, что за детский сад?! Не отвлекайте меня! Костя, давай дальше свою реплику. Нюра, готовься, скоро выходишь. Что там с декорациями? — Мы рисуем лес! — А закончите когда? — Ну тут довольно много… — А времени сколько? Есть часы у кого? — Ща гляну… Почти восемь. — Ух-х, бл… кхм… ин. Ребят! Всем важное объявление! Все, кто был в зале, подняли головы к Свете. Та вышла на сцену, приняв позу командира, толкающего речь перед армией, готовой к атаке: широко расставила ноги в трениках и кедах, и скрестила руки на груди. Выглядела она по какой-то причине даже величественно. — Мы выступаем завтра в четыре, — сказала она громко. — Если мы прикатим сюда к девяти утра, то сомневаюсь, что всё успеем подготовить и сделать. Поэтому нам нужно идти на крайние меры. Я остаюсь здесь на ночь и допиливаю декорации. И у меня вопрос: кто-нибудь из вас желает тоже остаться? Дело сугубо добровольное, того, кто решит ехать домой, осуждать не станем. Ребята неуверенно переглянулись, задумавшись. Тамара первая подняла руку. — Я останусь! Только мне нужно будет отзвониться родителям… — А у нас завтра уроки отменили, так что я останусь, — сказал Костя. — Я поеду домой, — сказал Колобок, — а то голодным выступать не смогу… — Я тоже домой, от меня здесь мало толку будет, — высказался Солнышев. — А остальные? — Света обратила суровый взор на Нюру, Ксюху и Серёжу. Те переглянулись. Пока все совещались, достала телефон и набрала номер мамы. Та ответила не сразу: — И долго тебя ждать, лягушка-путешественница? — Мам… Только не падай. Я здесь остаюсь на ночь. — В смысле?! Зачем? Тебя заперли там?! — Мы просто не успеем подготовиться, если сейчас разъедемся. Мы решили, что кто-то останется, чтобы доделать декорации… Меня Света потом на такси посадит, если что… Тамара ждала, что ночёвка в «Стаккато» будет в каком-то роде весёлой, но просчиталась. Когда часы перевалили за одиннадцать, почти ни у кого не осталось сил на шутки и остроты. В зале клуба воцарилась напряжённая тишина: все, кто был, дорисовывали фоны леса и дворца на двух огромных фанерных холстах, притащенных Серёжей неизвестно откуда. А с полуночью наступило ещё и осознание: спектакль сегодня. Несмотря на то, что никаких ролей на Тамару не выпало, она всё равно ощущала радость, гордость за то, что помогает со спектаклем, и волнение, и ожидание. Может быть, она даже выйдет на сцену и что-нибудь скажет перед толпой народа? Пускай, там будет много детишек, но всё-таки! На минутку оторвавшись от рисования, она достала телефон и напечатала сообщение Ромке: «Сегодня в 16:00 в ДК у нас спектакль. Хочешь — приходи». Знала, что он не ответит, и всё-таки предупредить его захотелось, даже несмотря на то, что на дворе стояла глубокая ночь. Может быть, он снова проворачивал какую-нибудь пакость? «Если и так, — думала Тамара, — то пускай потом ему же и прилетает… Ему. А не мне». Спектакль приближался с каждым часом.