Прапор – небольшого роста сорокалетний плотненький мужик с чёрной бородой и хитрыми глазами. В одной из своих прежних жизней служил прапорщиком и хорошо знал армейские порядки, а ещё он, будучи срочником, принимал участие в первой чеченской войне.
Рыжий – молодой высокий парень с огненной шевелюрой, родом из деревни, а зарабатывал на жизнь монтажником на северных стройках. Немного наивный, но из-за отсутствия жизненного опыта, а не ума.
Вместе они обустроили большую палатку, в которой соорудили двухэтажные нары на взвод. Прапор при этом спал на самом козырном месте у печки. Рыжий рядом с ним, а Лёха ближе ко входу – он не любил сильную жару. Спал Лёха на нижней полке, под ней же на настиле из досок держал свой рюкзак. От скуки он взял в библиотеке части книги и стал читать.
Из того, что нашлось, ему больше всего понравился «Разгром». Небольшая повесть про борьбу дальневосточных партизан с японцами. Читая повесть, Лёха примеривал на себя роли Левинсона, Морозко и Мечика. И получалось как-то, что он слишком похож на Мечика. Такой же нерешительный, мягкий, безыдейный. А хотелось быть, конечно, Левинсоном.
Хотя Лёху устроило, если бы ими командовал командир, подобный партизанскому вожаку из книги Фадеева: заботящийся о сохранении своего отряда и, одновременно, готовый на всё ради выполнения боевой задачи. Кандидаты на роль Морозко, тем временем, похрапывали у печки.
Вслед за «Разгромом» Лёха осилил Василия Теркина. Еще не попав на фронт, он проникся солдатской мудростью Твардовского:
Но больше всего его поразили, конечно, стихотворения Константина Симонова. Чего стоило только его знаменитое:
Лёха выучил его наизусть и вечерами часто повторял про себя, одновременно думая о любимой девушке. «Любит ли Мила его и будет ли его ждать?» – вот какие вопросы всё больше и больше волновали Лёху. Мила, кстати, писала всё реже, хотя совсем не забывала. Парень успокаивал себя мыслями, что у неё началась сессия, и ей не до отношений, тем более удалённых.
Прапор, тем временем, легко наладил контакты с местным начальником склада, и скоро их палатка стала одной из самых благоустроенных. Он намутил генератор, электрический чайник, нормальную форму и много чего ещё. Не всё они, конечно, получили со складов, часть купили сами, и всё же… Остальные жители палатки, кстати, этой троице в плане хозяйства не перечили.
Ни Прапор, ни Рыжий на войну не рвались. Но и не пытались откосить. Мобилизовали – значит пойдём.
– Знаешь Лёша, – говорил Прапор, – я хоть и воевал в Чечне, и служил по контракту прапорщиком, но добровольцем на войну не пошёл бы. Потому что знаю, что ЭТО такое. Кровь, грязь, смерти. Романтики тут нет никакой. Но раз уж призвали, значит буду воевать.
Рыжий Прапора поддерживал, но любил ввернуть про Минобороны, что они «мало того, не могли разъ… бать хохлов за три месяца, как обещали, так и мобилизацию нормально провести не смогли. Развели бардак хуже некуда». В последнем с Рыжим было солидарно большинство мобилизованных. Минобороны плохо организованной мобилизацией репутацию испортили себе изрядно.
С ними спорил парень из другого отделения – Юрист, среднего роста сорокалетний мужик в очках:
– Понимаете, пацаны, мобилизацию у нас в стране не проводили с 1941 года. Никто к ней оказался не готов. И Минобороны тоже. Их понять можно. Тем более, не голодаем и одеться есть во что.
Но по поводу того, что Минобороны и кадровая армия проиграли свою войну, и теперь Шойгу пытается выиграть её за счёт мобилизованных, он не спорил.
Но в целом с ним мало кто соглашался.
– Да начхать мне, сколько мобилизация не проводилась! – спорил с ним Кент. – На что тогда Минобороны с военкоматами миллиарды тратят? Начали эту самую мобилизацию, сделайте её нормально, без бардака, что ли. Чтобы всех спокойно собрать, распределить по ВУСам[4], снарядить, обучить. А не как щас… я, артиллерист, попал непонятно куда и непонятно зачем.