Слухи ходили самые разные. Но факт оставался фактом. Князь Иерохим неожиданно разрешил Вольфгангу выезд в Европу.
Нерл и Вольфганг, взявшись за руки, сидели в коридоре на маленькой скамеечке. Нерл тихо плакала, Вольф сердито сопел.
— Не плачь, пожалуйста! Я люблю тебя больше всех на свете.
— Я знаю… — всхлипывала любимая сестра.
— Разве нас что-то может разлучить? — допытывался Вольф. Нерл не отвечала, продолжала плакать.
— Мы всегда-всегда будем вместе! Клянусь тебе! — торжественно произнес Вольфганг и даже зачем-то поднял вверх руку, как римский полководец Гай Юлий Цезарь.
Нерл не выдержала, утирая слезы, улыбнулась.
— Возьми. Это поможет тебе в трудные минуты!
Немного смущаясь, Нерл протянула Вольфу маленькое круглое зеркальце на цепочке.
— Можно подвешивать его за свечой. В самые пасмурные дни по стенам будут бегать… солнечные зайчики…
Вольфганг осторожно взял маленькое зеркальце и, продев цепочку через голову, спрятал его на груди.
Годы, вынужденно проведенные в Зальцбурге, были для Вольфганга невероятно, непостижимо, продуктивными. Симфонии, серенады, дивертисменты, духовные мессы, клавирные сонаты… скрипичные концерты.
«Я композитор и рожден быть капельмейстером. Я не имею права и не могу хоронить свой талант, которым господь Бог столь щедро одарил меня. Могу это сказать без лишней гордости, ибо сейчас больше, чем когда бы то ни было чувствую это!», — написал сразу после отбытия из Зальцбурга юный Моцарт в своем дневнике.
Поскрипывает старый дилижанс, чавкают копыта лошадей, уныло барабанит по стеклам дождь. Анна Мария дремлет, прикрыв глаза. Нелегко в ее возрасте переносить подобные переезды. Но чего не сделаешь ради любимого позднего ребенка.
Нерадостной картиной встречает Европа молодого Моцарта. Тут и там видны губительные последствия войны. Убогие и калеки, слепые и парализованные. Ужасающая нищета, тяжкие страдания. И тут же баснословное богатство, вопиющая роскошь. Кучка людей успела нажиться на страданиях людей.
Негостеприимно встретила Вольфганга в этот раз и вечно веселая Вена. Его попросту успели забыть. От прежних контактов не осталось и следа. В какие только двери он ни стучал. Фальшиво-сочувственные вздохи и…
— Вакансий нет!
Какие пороги ни обивал! Понимающее покачивание голов и…
— Вакансий нет!
И опять старый дилижанс, топот копыт и унылый дождь. Может быть, Мюнхен окажется более гостеприимным?
Но мюнхенский архиепископ оказался таким, же невежественным, как и Зальцбургский. Не быть Вольфу концертмейстером при его дворе. Даже в оперном театре просвещенный человек граф Зео вынужден отказать Вольфгангу. Ему нужны грубые коммерческие поделки. Серьезная музыка никого не интересует. Гульдены делают гульдены!
— Вакансий нет!
Еще долго эта фраза на все лады будет звучать в ушах Вольфа.
Мать и сын в Мангейме. Артистическая жизнь бьет ключом. В мангеймском театре идут оперы! Что еще нужно молодому композитору? Ведь сочинять оперы было самой заветной мечтой Вольфа. Все складывается как в сказке. Капелла — самая лучшая в Европе, оркестр — целая армия, состоящая из одних генералов.
И Вольф с головой бросается в музыкальную жизнь Мангейма.
Вот только деньги. Их почему-то вечно не хватает. Мать до предела сокращает расходы. Они с Вольфом перебираются в подвальную комнатушку, чтоб экономить.
Словно в насмешку, Вольфу за бесконечные концерты и уроки дарят одни за другими… часы! Совсем недавно вошедшие в моду, карманные часы в неимоверном количестве скопились у Вольфа.
— Где мне найти столько штанов? Столько карманов? — смеется Вольфганг, Он еще не теряет чувства юмора.
Восторгов тысячи, денег жалкие гроши.
Все смешалось в пансионе фрау Вебер. Муж, театральный суфлер и фатальный неудачник, наконец-то! совершил поступок настоящего мужчины. Пригласил в гости самого модного, самого талантливого и самого неженатого молодого человека в Мангейме.
Ходили слухи, молодой человек высок ростом, красив, знаменит на всю Европу и достаточно богат.
Словом, целый выводок женщин приятной наружности, без конца топтались возле узкого зеркала в коридоре, не соблюдая никакой очередности. И тут позвонили в дверь. Пять женских сердец забились в унисон, словно канарейки в тесных клетках. Маленький колокольчик над дверью мог извещать приход самой Судьбы!