«Нас посещало много высокопоставленных особ, — пишет Наннерл. — Среди них был один очень важный господин. Он не знал, как титуловать маленького Моцарта: говорить ему ты — неудобно; вы — слишком большая честь. Потому, подумав, он решил: лучше всего избрать нечто среднее — мы. И он начал:
— Итак, мы попутешествовали, прославились и т. д.
Маленький Моцарт тотчас же ответил:
— Я вас нигде, кроме Зальцбурга, не встречал».
Среди этих «почитателей» было немало и таких, которые, излив свои восторги Вольфгангу и Леопольду, тут же отправлялись во дворец и нашептывали архиепископу, что, мол, слава маленького композитора дутая: за него все пишет отец. Все эти разговоры привели к тому, что архиепископ решил учинить Вольфгангу проверку. Он приказал запереть его на неделю в одной из комнат дворца, запретил с кем-либо общаться и повелел написать музыку на заданный текст. И это было проделано Сигизмундом Шраттенбахом — далеко не худшим из зальцбургских архиепископов, слывшим гуманным властелином, благоволившим к маленькому музыканту и более чем доброжелательно относившимся к его отцу.
Одиннадцатилетний Вольфганг пробыл неделю в дворцовом заточении. То, что он сочинил — первую часть оратории «Долг первой заповеди», — явилось лучшим ответом его врагам. Вторая часть оратории была написана Михаэлем Гайдном, третья — Каэтаном Адельгассером. Как видим, уже тогда Моцарта признавали достойным лучших зальцбургских композиторов, хотя сравнение его работы с работами взрослых коллег и обнаруживает техническую незрелость мальчика. Впрочем, отец и Михаэль Гайдн произвели в партитуре необходимые коррективы, и 12 марта 1767 года оратория «Долг первой заповеди» была с успехом исполнена при дворе.
Однако как ни был упоен Леопольд успехами сына, он ни на минуту не забывал о том, что Вольфгангу необходимо неустанно совершенствоваться. Потому зима, весна и лето 1767 года проходят в упорных занятиях. Отец настойчиво обучает сына сложному искусству полифонии — важнейшего средства многоголосой музыкальной композиции, когда в гармоническом сочетании и развитии одновременно, в хитроумном, точно рассчитанном сплетении звучит несколько самостоятельных мелодий-тем. Маленький Моцарт углубленно изучает также контрапункт. В этих занятиях мальчика ярко проявилась его могучая творческая натура. Он не просто овладевает трудной техникой контрапунктического письма, не только правильно решает сложные технические задачи, а выполняет все задания творчески: в большинстве упражнений видна мысль художника, ощущается трепетное дыхание мелодии.
Чем больше были успехи Вольфганга, тем неугомонней становился Леопольд. Не прошло и года, как его вновь потянуло из Зальцбурга. Он узнал, что в Вене состоится бракосочетание одной из принцесс с королем неаполитанским. Свадебные празднества всегда сопровождались зрелищами, музыкой, а значит, сулили немалые заработки. В том, что знаменитых Моцартов Вена встретит с радостью, Леопольд не сомневался.
Архиепископ легко согласился предоставить отпуск. И вот маленькая квартирка на Гетрейдегассе стала еще тесней от чемоданов, баулов, тюков, узлов и предотъездной суеты. 11 сентября 1767 года Моцарты выехали в Вену.
На этот раз город нельзя было узнать. Широкий Грабен — одна из самых бурливых улиц Вены — поражал унылым запустением. Лишь время от времени навстречу путникам попадались одинокие похоронные дроги. В Вене свирепствовала оспа.
Леопольд слишком поздно убедился в том, что привез детей в город, охваченный эпидемией. Она безжалостно косила людей. Принцесса — невеста, как выражались в те времена, «стала невестой небесного жениха» — умерла от оспы. Газеты пестрили извещениями о смертях. Особенно страдали дети. В довершение всех бед у знакомого ювелира, на квартире которого остановились Моцарты, старший сын захворал оспой.
Но Леопольд был из тех людей, которые, столкнувшись с опасностью, не опускают рук, а действуют. И он действует — быстро, решительно. Вывозит семью в Моравию, в Брно. Однако и здесь было небезопасно оставаться. Леопольд мчится дальше — в Оломоуц. Ему удается раздобыть комнату в гостинице «Черного орла». В скверной, сырой комнатенке было так зябко и неуютно, что пришлось растопить печь. И комната наполнилась густым, въедливым дымом. К ночи у Вольфганга разболелись глаза. Леопольд думал, это от дыма. Но мать, притронувшись губами ко лбу мальчика, поняла, что положение очень серьезно. Вольфганг был словно в огне, а руки холодны как льдышка. Пульс бился учащенно.