— Ригини, похоже, уже не в счёт, серьёзной поддержки у него больше нет. Но он тем не менее копает землю под нами, как крот, и готов предаться любому чёрту и дьяволу, лишь бы нам досадить. Но ничего у него не выйдет. А вот соперничество Сальери будет посерьёзней. Особенно если учесть, как к нему расположен император. Трое из ведущих исполнителей тоже на его стороне. Зато его либреттист Гасти при дворе больше не в чести.
— Эти приёмы интриганов мне крайне неприятны, — перебивает шотландца Моцарт. — Надо либо признать ценность произведения и соответственно к нему относиться, либо не признавать — и отказаться от постановки. Пусть отдадут предпочтение «La grotta di Trofonio» — «Гроту Трофония» Сальери, если это больше им нравится, чем мой «Фигаро». Клянусь тебе, О’Келли, если они не остановят свой выбор на «Фигаро», я брошу партитуру в огонь.
Моцарт произносит слова с такой определённостью и страстью, что О’Келли становится не по себе:
— Ради Бога, маэстро! Это будет преступлением перед вашим творением!
— Я совершенно серьёзно.
— Ни в коем случае не недооценивайте вашу партию: Бенуччи, Мандини, Нэнси Сторэйс, Эдну Лаши, включая и меня, скромного тенора-буффо. Мы готовы за вас в огонь и в воду. В конце концов, решающим будет слово императора.
— Скажете тоже! Императору мои оперы не нравятся и никогда не понравятся, они не в его вкусе.
— Вы сегодня в дурном расположении духа, маэстро.
— Ты прав. Пойдём лучше к инструменту. К чертям этого «Фигаро»... Ты недавно принёс мне свою песенку на стихи Метастазио. Вот послушай нескольку вариаций на её тему.
И он долго импровизирует на тему простой мелодии с присущим ему вдохновением и теплотой. Это как бы наглядное доказательство того, что даёт глубокое проникновение в законы контрапункта. Восхищение О’Келли с каждой вариацией всё возрастает. Когда Моцарт отрывает руки от клавиатуры, он восклицает:
— О, какой же я по сравнению с вами недоучка, маэстро! Если бы у меня была хоть десятая часть вашего понимания контрапункта! Чего бы я за это не дал!
— Сейчас тебе это больше не нужно, мой мальчик. Хотя, когда ты был в Неаполе, подучиться у итальянцев было бы не вредно. Но природа велела тебе петь на сцене и сочинять песни. Изучение контрапункта сейчас только собьёт тебя с толка и смутит. Запомни: мелодия всегда была и будет высшим смыслом музыки. Хорошего мелодиста я сравню со скакуном благородных кровей, а контрапунктиста — с упряжной лошадью. Если не владеть математикой звуков с такой полнотой, как великий Бах, это ни к чему хорошему не приведёт. Поэтому я советую тебе: держись подальше от ненужных соблазнов и не забывай итальянскую пословицу: «Что моё — того у меня не отнимешь». Так, а теперь пойдём сыграем партию-другую на бильярде. Тут ты выше меня на голову. Хочешь?
— Ещё бы!..
Моцарту нет надобности бросать свою оперу в огонь. Неделю спустя он получает письмо из управления императорскими театрами, в котором ему сообщают, что его величество повелели незамедлительно приступить к репетициям оперы «Nozze di Figaro». Итак, он взял верх над Ригини и Сальери. Он горд одержанной победой: мучительной тревоги как не бывало, можно вздохнуть полной грудью.
На первую репетицию он приходит в кармазиннокрасном плаще и высокой шляпе, перевязанной золотистым шнуром. Преодолев некоторое смущение, проходит с музыкантами оркестра партитуру. Бенуччи в роли Фигаро превосходен. Уже после каватины:
Se vuol ballare, signor contina il chitarrino le suoneto...
(Если господин граф танцевать пожелает, пусть скажет мне, я подыграю...) — всякий скажет, что певец на своём месте. А когда Фигаро поёт в первом акте мастерски написанную Да Понте арию «Non hiu andrai» — «Забудь тихие мольбы», постепенно усиливая свой звучный голос, чтобы достигнуть к маршеобразному финалу самых высоких нот, у композитора то и дело вырываются возгласы: «Браво, браво, Бенуччи!», а все присутствующие на репетиции после окончания арии устраивают баритону овацию. Это повторяется и после арий Сюзанны и графини — Сторэйс и Лаши, и арии дона Базилио — О’Келли.