Некоторое время Моцарт молчит, совершенно уйдя в себя, а потом снова обращается к О’Келли:
— А что станешь делать ты, мой незабываемый Базилио? В опере Мартина партии для тебя нет.
— Вернусь в Англию.
— В Англию... Счастливец! Если бы я мог поехать вместе с тобой!
— Так поедем же, маэстро. Англия примет вас с распростёртыми объятиями.
Мысль привлекательная, есть над чем подумать. Как говорится, и хочется и колется.
О’Келли с жаром уговаривает его, уверяет, что он вместе со своим земляками Эттвудом и Сторэйс отлично подготовят почву для концертной антрепризы Моцарта в Англии, но Вольфганг Амадей, теперь уже человек многоопытный, заранее видит, с какими трудностями придётся столкнуться. Услышав имя Эттвуда, он сокрушённо спрашивает:
— Что? Томас, мой любимый ученик, тоже хочет оставить меня?
Строго говоря, это до поры должно было оставаться в тайне, потому что для Эттвуда разлука с маэстро, к которому он привязался трогательно, как ребёнок, будет мукой мученической. Невольно проговорившись, шотландец вынужден добавить, что, если его друг в ближайшее время не вернётся в Лондон, он упустит хорошо оплачиваемое место органиста. Моцарту это многое объясняет. Он утешает себя тем, что до отъезда ещё целых два месяца.
Во время своего короткого визита к маэстро О’Келли отчётливо ощущает, что Моцарт опять попал в состояние тяжёлой душевной депрессии. А разве может быть иначе? Совсем недавно Моцарты опять потеряли ребёнка, Иоганна Томаса Леопольда, которого Констанца родила восемнадцатого октября. Нет и намёка на то, что император намерен предоставить ему место при дворе с твёрдым окладом, с чем Вольфганг Амадей связывает большие надежды. Да и доходы от исполняемых произведений ни в какое сравнение с обещанными гонорарами не идут. Моцарт ясно видит: несмотря на свои недюжинные способности, он поставлен в положение музыканта средней руки. Эта мысль огнём обжигает его душу и лишает желания творить.
Когда он незадолго до Рождества получает письмо из Праги, это для него равносильно новогоднему подарку. Ему пишут, что «Фигаро» прошёл в столице Богемии с блистательным успехом. И «от имени оркестра и общества ценителей музыки» его приглашают лично прибыть на одну из постановок. Это известие действует на него как тёплый освежающий дождь. Вот новость так новость! С письмом в руке он бежит на кухню.
— Штанцерль, дорогая моя жёнушка, мы едем в Прагу! — торжественно объявляет он. — Смотри! Читай!
Она бросает взгляд на письмо. Сначала на её лице появляется как бы отражение радости мужа. Но тут же оно омрачается.
— Как же мы поедем? — с тоской в голосе спрашивает она. — Ты сам сказал мне вчера, что мы совсем издержались и ты не знаешь, где достать денег на праздники?
— Об этом я позабочусь! Разве мало у меня добрых друзей: Жакены, Пухберг, Траттнерны, Вальдштеттены? По такому случаю они мне помогут. Сегодня же нанесу им визиты.
— Бог в помощь, муженёк. Никто этому не будет так рад, как я. Но как нам потом рассчитаться с долгами?
— Обойдёмся, — успокаивает её Вольфганг Амадей. — У меня такое предчувствие, будто в Праге золотые гульдены растут на деревьях, как листья. Надо только дать себе труд сорвать их.
— Если ты так уверен, нечего медлить.
Моцарт набрасывает пальто, хватает с вешалки шляпу и трость и опрометью сбегает вниз по лестнице. Несколько часов спустя он предстаёт перед Констанцей с туго набитым кошельком в руках и улыбается во весь рот.
— Вот видишь, — говорит он, торжествуя, — друзья меня никогда в беде не оставят!
II
Весёлая компания прибывает одиннадцатого января 1787 года в Прагу. Наверное, длившаяся три дня поездка доставила им всем большое удовольствие. Подтверждением тому служат забавные клички и прозвища, на которые они откликались в пути и которые, конечно, придумал Моцарт, любитель пошутить и подурачиться. Пародируя всеобщее увлечение Востоком, с одной стороны, и дворянскими титулами — с другой, Моцарт называет самого себя Пункититити, Констанцу величает Шаблой Пумфой, скрипача Франца Хофера — скромного талантливого музыканта, часто участвующего в музыкальных вечерах Моцарта и, что немаловажно, ухаживающего за старшей сестрой Констанцы Йозефой — зовут Рошка Пумпа, слуга Йозеф это Сагадарата, а кобелёк Гукерль — граф Шомантский. Об этом мы узнаем из письма Моцарта другу, графу Готтфриду фон Жакену.
В нём он подробно рассказывает и о многом ином. О самом тёплом приёме, который им оказывали повсюду, об обильных угощениях и возлияниях, о домашних концертах, о высоком уровне подготовки музыкантов в Чехии. О том, что их покровитель граф Тун, у которого они ужинают едва ли не через день, не садится за стол без того, чтобы при этом не играл его отлично слаженный домашний оркестр; о том, как они побывали на балу, где местные светские львицы выступали в нарядах, которым бы позавидовали и венские красавицы.