— Счастливая природа! Она знает только смену времён года, а изнуряющая борьба мировоззрений, порождаемых человеческим духом, ей незнакома. В выражении своих чувств природа постоянна, сколько тысячелетий ни прошло бы.
— Разве не в борьбе состоит прогресс человечества?
— Вы находите, что человечество прогрессирует? Конечно, если иметь в виду внешние обстоятельства жизни, я согласен. Жилища у нас просторные, мы пользуемся всеми удобствами и предметами роскоши, у нас есть библиотеки, картинные галереи и музыкальные салоны, нам подают изысканные яства, мы посещаем театральные представления и концерты, путешествуем куда чаще и передвигаемся быстрее, чем сто лет назад, однако позволить себе это может лишь ничтожное меньшинство живущих. А где так называемый прогресс того, что у нас принято называть культурой, если следующее за нами поколение отвергает те достижения, которыми мы гордились, как устаревшие и несовременные?
— Нет, дорогой друг, несмотря на все высокие фразы о правах человека и о гуманности, которые произносят наши просветители, никакого прогресса человечества я не вижу. Старый скептик Вольтер прав, говоря: «Во все века люди остаются одинаковыми». А кто поручится, что то, чем мы гордимся, считаем прекрасным и незыблемым, в один далеко не прекрасный день не будет сочтено низким, подлым и отвратительным, что такие имена, как Софокл, Гомер, Данте, Микеланджело, Бах, Гендель и... да, и Моцарт! — и их произведения не будут низвергнуты в прах и растоптаны? Что, если через два-три столетия, а может быть, и раньше орды варваров навалятся на старую, гордую своим прошлым Европу, разрушат соборы, сожгут замки, превратят города в руины? Тогда конец всему, и те, кто выживет, будут стенать у развалин разгромленного мира, как в древности вопили евреи у водных каналов Вавилона. Соловьи же будут беззаботно и страстно изливаться в кустах сирени, словно ничего не случилось.
XXV
Душа Моцарта томится на барщине. Сильнее всего огорчают Вольфганга заказы, которыми заваливает его «кормилец» архиепископ почти безо всякого вознаграждения, будто это входит в прямые обязанности концертмейстера. Вот, например, к приёму находящегося в Зальцбурге проездом младшего сына императрицы, эрцгерцога Максимилиана, весьма охочего до всяких развлечений, ему поручено написать оперу-пастораль. Вольфганг, правда, до того понравился принцу, что тот удостоил рукопожатия композитора, которому некогда матушка императрица подарила его парадный костюм. Но сам Вольфганг такой подённой работой недоволен и в присутствии Шахтнера и Гайдна говорит:
— Меня просто тошнит, когда я просматриваю мои оперы. Что они такое? Напыщенные цветки-однодневки, написанные на потеху праздной публике! Понапрасну трачу свои силы, чтобы разбудить чужую фантазию.
В этом признании друзьям Моцарт изливает всё своё отвращение к принудительному сочинительству. Он неумолимо и против его воли на целые три года барщины привязан к Зальцбургу невидимой цепью. Но как же ему пишется в эти три года! Заказы он получает не только от архиепископа, нет, они сыплются со всех сторон от зажиточных горожан и титулованных дворян. И никогда раньше Моцарт не пользовался в своём родном городе такой любовью, как именно сейчас, когда он видит в нём одни препоны для своего дальнейшего роста и хотел бы поскорее с ним расстаться. Он и сам не понимает, почему ему оказывается такое подчёркнутое уважение. Во всяком случае, ему льстят, его ублажают, наперебой зазывают на торжественные обеды, ассамблеи, балы и празднества самого разного рода, словно он любимец общества.
Зальцбург город небольшой, но сейчас он воспрянул ото сна, подобно спящей красавице, впервые по-настоящему ощутив себя великокняжеской резиденцией, и Моцарт, которого засасывает хоровод развлечений, превращается в галантного кавалера.
То мы видим его гостем главного казначея графа Арко, где он после обеда услаждает гостей импровизациями у клавира. То он служит украшением высокоинтеллектуального салона графини Антонии Лодрон и её премилых дочерей Луизы и Йозефы, его учениц. Или музицирует в замке Хоэнзальцбург с супругой коменданта крепости графа Лютцова в кругу почтительных слушателей. Или встречаем его на ассамблее у обер-гофмейстера графа Фирмиана, где юные дамы заигрывают и кокетничают с ним, хвастаясь одна перед другой, что берут у него уроки. А то, нарядившись в костюм брадобрея, кружится по залу ратуши в вихре маскарада, обнимаясь с бесчисленными Коломбинами и Пьереттами, и танцует всю ночь до утра.