Но ни разу и нигде ему не удаётся встретить ту, о ком мечтает — Резль фон Баризани. По возвращении из Вены он получил от неё записку, всего несколько слов. Со слезами и с болью в сердце Резль вынуждена отказаться от своей любви, она не сможет принадлежать ему, не причинив горя родителям, на что не способна. И теперь он знает это. Да, знает, но сердце его всё равно сжимается от любви к ней, и в головокружительной круговерти развлечений он всего-навсего пытается найти средство, чтобы заглушить эту боль.
Есть ещё одно средство, чтобы умерить боль сердечной раны: работать до исступления! Впоследствии к нему почти никогда не вернётся такая страсть к сочинительству, как в эти зальцбургские годы. Есть тут и побочный мотив — надо заработать деньги, положенных ему ста пятидесяти гульденов явно недостаточно. Гонорары за композиции невелики, но всё-таки... Главным образом ему заказывают серенады, дивертисменты и кассации — многочастевые произведения для струнных и духовых инструментов, — которые служат музыкальными сюрпризами к именинам, свадьбам, застольям и празднествам.
Всем серенадам и дивертисментам Моцарта присуще тонкое проникновение в галантный стиль времени. Игривая жизнерадостность рококо ярко вспыхивает в них, прежде чем окончательно погаснуть. В музыке волшебным образом оживают цветущие зелёные изгороди, укромные парковые дорожки и беседки, где прогуливаются и беседуют влюблённые парочки, над которыми плутовато посмеиваются фавны и амурчики из белого камня и мрамора, где отовсюду доносятся весёлые возгласы и смех.
А в остальное время он корпит над новыми симфониями и клавирными концертами: их заказывают графиня Лодрон, графиня Лютцов и пианистка Женом. Здесь веселье уступает место серьёзным раздумьям, сомнениям и тревоге; кажется, что музыка эта вопрошает: «А знаете, люди, что у меня на душе? Или вы действительно верите, что та радостная Аркадия, куда я вас увожу, моя родина? Догадываетесь ли вы о тех бурях, которым я противостою?..»
Нет, двадцатилетний Моцарт отнюдь не из баловней судьбы. В груди этого молодого человека, чуть ли не ежедневно появляющегося на ассамблеях и в танцзалах и с виду такого беззаботного, теснятся тщательно скрываемые страдания и обиды, о которых вряд ли догадываются его самые близкие друзья; их взаимосвязь с внешними обстоятельствами осознает один Леопольд Моцарт, а причины известны до конца только Наннерль.
Сестра становится для Вольфганга единственным человеком, кому он может излить свои чувства и исповедаться. Ещё совсем недавно она была поверенной зарождения, накала, а потом и воспламенения его чувства, рухнувшего под напором извне и дотлевающего под горой пепла; теперь же он посвящает Наннерль во все тяготы своей творческой жизни.
Вернувшись однажды вечером после музыкального собрания у графини Лодрон в честь рождения её старшей дочери Луизы, он находит в своей комнате Наннерль. По нахмуренному лицу сестра сразу догадывается, что Вольфганг в дурном расположении духа.
— Что, скучно тебе было у Лодронов, надоели они тебе? — спрашивает она.
— Вовсе нет. Графиня, как всегда, обаятельна, передо мной она просто рассыпается в любезностях. Да и дочери у неё существа восхитительные, мне они почему-то напоминают двух мотыльков, порхающих в лучах солнца. Пришло много их титулованных подруг и кавалеров. Я один был не голубых кровей и чувствовал себя воробьём, затесавшимся в компанию канареек, зеленоклювых дятлов, красношеек и синиц-лазоревок. Конечно, они мне никакого повода для этого не давали. Все веселились, а после кофе и десерта ещё долго танцевали.
— Тогда я не понимаю, отчего ты пришёл домой расстроенный?
— Не понимаешь? Разве после каждого опьянения не приходит похмелье? Нежное щебетание, закатывание глаз, мимолётные рукопожатия — яд сладкий, что и говорить. Но в конце концов это для меня самообман! — Он вскакивает со стула и начинает быстро ходить туда-сюда по комнате. — Наннерль, мне эта суета осточертела. Мне надо выбраться из этого заколдованного сада, не то я погибну. А если великий муфтий не отпустит меня по своей воле, я сбегу за границу.
— Вольферль! — испуганно вскрикивает Наннерль.
— Это должно случиться — и как можно скорее! Смотри, я сочинил почти что три сотни опусов в самых разных жанрах — и кому они известны? Мне что, растратить здесь свой талант, ублажая нескольких человек? Нет, пока не поздно, я должен вырваться на свободу!