Нет, боль от невосполнимой утраты понемногу успокаивается благодаря его фаталистическому убеждению, что силе провидения противопоставить нечего. Более того, как видно из писем Моцарта к отцу и сестре, он смирился с неизбежным скорее, чем они: в них он выступает даже в роли утешителя, облекая мысль «отвлечёмся от гробниц» в такие слова: «Обратимся же к другим проблемам; всему своё время».
Так, может быть, причиной тому разочарования, уготованные ему Парижем? В том числе и они! С каждым днём он всё более остро ощущает, что французская столица его творчеству способствовать не будет, что помимо считанных энтузиастов музыки его здесь никто не понимает, и просит Господа об одном-единственном: дать силы вытерпеть это. Есть ещё одна причина, омрачающая бытие Моцарта: любовь. Не проходит и часа, чтобы мысли его не обратились к Мангейму, к Алоизии. Правда, пишет он ей редко, но в каждом письме слышатся жалобы на болезненное ощущение одиночества — как страстно желает он новых встреч!
Совершенно иной тон, чем в пронизанных чистой любовью письмах к Алоизии, звучит в посланиях к «сестрице» в Аугсбурге, которую братец из Зальцбурга никоим образом не забывает ни в Мангейме, ни в Париже. Она и вдали остаётся для него тем магнитом, который притягивает к себе другой полюс его души: жизнерадостный, устремлённый к безмятежному веселью, проказам и наслаждениям, а вовсе не его антипод, страдающий от ударов судьбы и легко ранимый, старающийся скрыться в своём внутреннем мире.
С приближением осени перед Моцартом всё более настоятельно встаёт вопрос о необходимости расстаться с Парижем: природный такт и чувство собственного достоинства не позволяют дольше пользоваться любезным гостеприимством мадам д’Эпиней. К тому же отношения с Мельхиором Гриммом утрачивают былую дружескую теплоту. Самоуверенный дипломат, человек трезвого расчёта, Гримм уязвлён тем, что все его усилия по продвижению некогда обожествляемого им чудо-ребёнка никакого результата не имеют, и приписывает это равнодушию и пассивности своего протеже. Он начинает читать Вольфгангу нотации, указывать на упущения. Однажды Гримм в присутствии мадам д’Эпиней открыто распекает своего подопечного, говоря, что обязан написать письмо Леопольду Моцарту, в котором изложит многоуважаемому другу всю правду без прикрас. Он бросает в лицо молодому человеку обвинения в том, что тот не дал себе труда найти учеников. А что до его композиций, то они, разумеется, заслуживают внимания, однако ни в какой мере не соответствуют вкусам парижан — и нечего тешить себя иллюзиями! Для Моцарта это всё равно что удар обухом по голове, он просто теряет дар речи. Молча поклонившись, он покидает гостиную. Мадам д’Эпиней, на которую эта головомойка производит тягостное впечатление, говорит Гримму:
— Вы, мой дорогой друг, забываете, что он больше не «милый мальчик», а гениальный юноша, знающий себе цену, что я нахожу совершенно естественным. Ваши слова он воспринял как оскорбление.
— Почему же? Я ему только добра желаю и не хочу допустить, чтобы этот сверхчувствительный человек потерпел кораблекрушение, путешествуя по морю своей мечты.
— Как бы там ни было, я считаю ваш метод грубого разрушения его мечтаний совершенно неуместным.
Нагоняй, полученный от обычно столь благосклонного к нему Гримма, угнетает Моцарта. Он и рад бы был переехать к любезному графу фон Зикингену, который в последнее время привязался к нему, как к сыну, но его удерживает опасение, что он обидит тем самым свою гостеприимную хозяйку. Кроме того, он после смерти матери взял у Гримма в долг пятнадцать луидоров и до сих пор не вернул — в случае немедленного переезда это могло бы быть истолковано превратно.
И как раз в это время он получает письмо от отца. Тот пишет, что благодаря ходатайству графини Лодрон архиепископ согласился предоставить ему освободившуюся после смерти Адльгассера должность соборного органиста с годовым доходом в пятьсот гульденов. Хотя это предложение кажется Вольфгангу малопривлекательным, но, натерпевшись неприятностей в Париже, он видит в этом единственный серьёзный повод, чтобы без промедления оставить Париж, хотя, видит Бог, ему вовсе не хочется возвращаться в Зальцбург.