VIII
Да, домой он торопится не слишком. Похоже, ему жаль расставаться со свободой — ведь впереди его ждёт та же барщина! На несколько недель останавливается в Страсбурге. Правда, без видимого результата. Его влечёт в Мангейм, хотя он знает, что семейство Веберов давно переместилось в Мюнхен, потому что Алоизию приняли в тамошнюю оперную труппу: после смерти двоюродного брата Максимилиана курфюрст Карл Теодор, взошедший на трон, перевёл туда весь двор — ну и оперу заодно. Так что непосредственной точки притяжения как будто нет. Но он от мысли своей не отказывается и едет не на Изар, а на Рейн, где его тепло принимают госпожа Каннабих и её дочери. Он цепляется за любую возможность продлить своё пребывание здесь из одного только страха перед возвращением в Зальцбург, пока не получает письмо от отца, в котором тот строго требует незамедлительно ехать домой. Ничего не попишешь; он с грустью прощается с людьми, оказавшими ему сердечное гостеприимство, и едет в Мюнхен, куда прибывает в первый день рождественских праздников и поселяется в доме старого знакомого, флейтиста Бекке.
Скрепя сердце он на другой день вечером отправляется к Веберам. Фридолин Вебер обнимает Вольфганга и целует в обе щеки. А потом ведёт за собой в длинную и узкую гостиную, в которой собралась вся семья за исключением Алоизии. Однако здесь приём, к его удивлению, оказывается куда прохладнее, нежели он ожидал. Он нервничает. И хотя пытается развлечь Веберов рассказом о разных забавных происшествиях, случившихся за время долгих странствий, сам замечает, что нить повествования то и дело ускользает — здесь нет той, ради которой стоило бы огород городить.
Примерно через час, когда он почти совсем иссяк, появляется Алоизия, разодетая в пух и прах. При виде столь долго отсутствующего Моцарта на её лице не появилось даже тени радости.
— Выходит, вы сдержали своё слово и не засели надолго в Париже? — говорит она, протягивая ему руку для поцелуя.
— А вы решили, что я способен нарушить слово?
— Ну, куда Мангейму, Мюнхену или Зальцбургу до Парижа! Я бы на вашем месте оттуда не уехала, — продолжает она, снимая шляпку и пальто, и поворачивается к матери: — Не нальют ли мне чашечку кофе? Умираю, как пить хочется.
Йозефа выходит на кухню. Алоизия садится за стол напротив гостя. Некоторое время испытующе смотрит на него с кривой улыбкой на губах. Её сбивает с толку красный фрак с чёрными пуговицами.
— Какой на вас занятный лакейский наряд.
— Вас, наверное, смущают чёрные пуговицы? В Париже они знак траура.
— По кому же вы горюете?
— Умерла моя матушка.
Все подавленно молчат. Фридолин Вебер поднимается и от имени всей семьи выражает Вольфгангу соболезнование; за ним все остальные молча пожимают ему руку. Несколько погодя, когда они усаживаются на места, Алоизия продолжает прерванный разговор:
— Выходит, в Париже вас ждали одни неприятности, месье Моцарт? В ваших письмах ни о чём таком не упоминалось.
— К чему отягощать других своими бедами? Надеюсь, что вам, мадемуазель, во всём сопутствовала удача.
— Да! Как вам известно, меня приняли на оперную сцену и положили гонорар в тысячу гульденов. Немного, правда, но для начала сойдёт.
— Не будь такой нескромной, Лизль, — возмущается отец. — Я в жизни столько не получал. Ведь это...
— Но ты ведь и не был певицей милостью Божьей, — перебивает мадам Вебер мужа. — Ты всего лишь второразрядный музыкант...
— Что правда, то правда. Но ты, Лизль, оказалась в таком фаворе исключительно благодаря усилиям нашего уважаемого маэстро.
— Это всем известно, Фридолин, — машет на него рукой жена, — и Лизль, конечно, благодарна ему от всей души...
— Которой у неё не было и нет, — вмешивается Констанца.
— Закрыла бы ты свой рот! — прикрикивает на неё мать.
Вот-вот вспыхнет серьёзная семейная ссора, что, конечно, претит Моцарту. Он примирительным тоном говорит:
— Прошу не переоценивать моих заслуг. У кого такой замечательный голос, тот пробьётся и без посторонней помощи.
— А что вы намерены предпринять теперь? — переводит разговор на другое Алоизия.