Виды на скромное вознаграждение ни в коей мере не могут удовлетворить молодого композитора, обуреваемого страстным желанием творить, — это ясно всякому. Но недавние разочарования с такой силой давят на него, что он послушно занимает указанное ему место. Единственным утешением при этом возвращении на барщину служит ему одна мысль: творить музыку, звучащую в душе, ему никто и никогда не запретит! Он отдался ей с таким же упоением, как в годы перед своей парижской поездкой. Церковные обязанности заставляют Вольфганга особое внимание уделять духовной музыке. Так рождаются композиции, в которых главенствует орган, основной теперь его инструмент. Один за другим ложатся на нотную бумагу опусы церковной музыки небольшого размера: вечерни, литании, органные прелюдии, а наряду с ними так называемая «коронная» месса, исполнение которой было приурочено к большому церковному празднику.
Он пробует свои силы в написании одноактных опер на тексты немецких авторов, либретто одной из них написал Шахтнер. Однако видов на их постановку нет. Можно представить себе радость двадцатичетырёхлетнего композитора, когда после бесплодных попыток обрести творческую свободу он получает от мюнхенского двора заказ на оперу к карнавалу, — ему представляется возможность хоть на несколько месяцев вырваться из удушающих объятий родного города, о чём он давно мечтает. Да, за полтора года прозябания в роли органиста архиепископа он окончательно решил для себя: для его творческих планов Зальцбург только препятствие. Однако он не смиряется с этим обстоятельством с прежней покорностью, а даёт выход своим чувствам при встречах с ближайшими друзьями, Шахтнером и Гайдном. Из глубины оскорблённой души вырываются страшные, пугающие слова — говорить так может только человек, оказавшийся на грани отчаяния. В подобных случаях друзьям не просто сдерживать Вольфганга, для этого требуются терпение, обходительность и такт.
В это время Моцарт напоминает больного, который едва-едва выздоравливает и поэтому особенно раздражителен. Любая мелочь, любой внешний повод способен привести его в плохое настроение; но тем, кто умеет с ним обращаться, удаётся довольно быстро восстановить утрачиваемое им духовное равновесие. Игра в кегли или вечернее застолье — верное средство на какое-то время излечить Вольфганга от меланхолии. А Наннерль владеет искусством более долговременного влияния на настроение брата: ей удаётся вырвать из Вольфганга признание о том, что его беспокоит больше всего в данный момент, прогнать демонов раздражительности простыми и доходчивыми советами.
— Надо было тебе поехать со мной в Мюнхен, Наннерль, — говорит ей брат, когда она в очередной раз развеяла его печали. — По крайней мере, рядом был бы человек, выбивавший из меня дурь. Сестрица Марианна умеет рассмешить и растормошить меня, а у тебя другое лекарство — сестринская любовь.
Но Наннерль отрицательно качает головой: на кого ей оставить отца?
— Ты что, хочешь провести здесь все свои молодые годы и закончить жизнь наподобие «танцмейстерши Митцерль»? В старые девы записалась?
— Если так Господу угодно, мне ничего другого не остаётся, — силится улыбнуться Наннерль. — Когда тебе около тридцати, трудно найти подходящего мужа.
— Бедная моя Наннерль! Жертвуешь собой ради всех нас, а о себе совсем не думаешь! Твои подруги, сёстры Баризани, оказались поумнее, все пошли под венец. Довольны они своим выбором?
— Тони и Зефа да, а вот Резль — нет.
— Да? И чем же она недовольна?
— Ей в семейной жизни любви не хватает. Она вышла замуж по настоянию матери, а не по велению сердца.
— Вот как? Нашла себе, наверное, знатного господина?
— Да, высокопоставленного чиновника из Инсбрука. Он старше её на тридцать лет.
— Жаль её! Она была достойна лучшей участи. Да ничего не попишешь! Путь судьбы не всегда проложен там, где хотелось бы нам, смертным. Разве я не прав? Кто знает, что уготовано судьбой мне?
— За тебя, Вольферль, я не боюсь. Я только вот что тебе посоветую: не страдай душой, если тебе что не по нраву. Или даже если тебя обидят.
— Эх, если бы я был на это способен, душа-сестрица!