— Кто при вашей работоспособности и плодовитости, при той репутации, которую вы снискали себе своими произведениями, стал бы терзаться страхами? Ваша слава растёт день ото дня. Разве вы не видите, что ваше «Похищение» повсюду делает полные сборы, что круг ваших почитателей с каждым представлением становится всё шире? Неужели это не мощный стимул для дальнейшего творчества? А концерты, которые вы даёте, разве они не пользуются постоянным успехом? Да какое вам дело до козней Сальери? Вы уже сегодня затмеваете его, и скоро у венцев будет один-единственный любимец — Моцарт! Поэтому, дорогой друг, не вешайте нос и ни в коем случае не выбрасывайте белый флаг! Вена есть и будет ареной ваших триумфов!
— Вы, драгоценная баронесса, действительно способны снять тяжёлый груз с моей души. Я снова обретаю веру в самого себя.
Когда Моцарт прощается с ней, баронесса передаёт привет Констанце. И ещё спрашивает, не забыла ли она после медового месяца о своей старшей подруге, и даёт ей ряд полезных советов.
— Если вам перепадёт на несколько дукатов больше, чем вы ожидали, не спешите расстаться с ними, а постарайтесь быть немножко порасчётливее и суньте несколько монеток в чулок, чтобы даже в крайнем случае у вас было что поставить на кухонную полку. Это освободит вас от многих забот. У вас, молодожёнов, всегда найдётся на что потратить денежки. Но надо быть поэкономнее, это никому не во вред. Да и вашего отца в Зальцбурге это порадовало бы. Я права?
— Вы всегда правы, дорогая баронесса и несравненная благодетельница. Я искренне благодарен вам за полученный урок. И до скорой встречи в нашем скромном приюте!
Моцарт возвращается домой в приподнятом настроении. Открыв ему дверь, Констанца глазам своим не верит: уходил муж раздражённый, готовый вот-вот взорваться, а возвращается радостный, с улыбкой на лице. Что вызвало в нём такую перемену? Она боится спросить. Моцарт хватает её в охапку, кружит по комнате и — в шутку и всерьёз! — требует немедленно принести длинный чулок. Когда она, покачивая головой, протягивает ему серый вязаный чулочек, Моцарт приподнимает его двумя пальцами и бросает вовнутрь монету в один гульден:
— Видишь, дорогая жёнушка, он исчез. И мы не прикоснёмся к нему, будто этого гульдена у нас нет и не было. Я приношу эту жертву тощим коровам нашего будущего. Пусть в чулке будет наша казна, куда я из каждого гонорара, большого или маленького, стану откладывать энную толику: к этим деньгам мы прибегнем, только если нагрянет нужда. Хочу прослыть рачительным хозяином.
Он произносит эти слова таким торжественным тоном, что Констанца громко хохочет:
— А ты забыл, что через несколько дней нам платить за квартиру?
— Платить за квартиру? — повторяет он, уставившись на Констанцу, — Напрочь забыл.
Он торопливо достаёт из кармана пригоршню монет, пересчитывает и тихо произносит:
— Тут только половина.
— Вот! А ты ещё хочешь спрятать гульден.
— Да, платить придётся, ничего не попишешь. А то нас ещё вышвырнут на улицу. Знаешь, я кое-что придумал! Давай в последний день месяца устроим у нас дома академию, на которой я исполню мои новейшие клавирные сонаты. Пригласим моих учениц, наших друзей — и забот о деньгах как не бывало!
— Как ты собираешься устроить академию, когда у нас всего полдюжины стульев, а в самой большой из наших комнат едва рассядутся человек десять?
— Ах, будь проклята бедность и теснота! Да, да, ты права! Академию у нас на квартире не устроишь. Надо непременно подыскивать новую, с большим залом. Если мы намерены принимать людей из общества, декорации должны быть подходящие.
— Но тогда в чулок ничего не отложишь?
— Боюсь, что нет, Штанцерль! Но благие намерения редко не вознаграждаются.
XV
Постепенно Моцарту легче дышится в Вене. Круг учениц становится шире. Это дамы из высшего общества: графини Румбек, Пальфи и Цихи, отнюдь не дилетантки, занимающиеся игрой на клавесине, потому что этого требуют правила хорошего тона, а довольно способные люди, искренне влюблённые в музыку. Самые талантливые из его прежних учениц, баронесса фон Вальдштеттен и Жозефина фон Аурнхаммер, тоже хранят ему верность. Насколько ему нравится баронесса, настолько же отпугивает его своей дурной внешностью другая, но её талант явно берёт верх над этим недостатком. «Она, правда, страшилище, но играет потрясающе», — любит повторять он. И что бы вы думали? Благодаря ему свершается то, о чём честолюбивая Жозефина могла только мечтать: он приглашает её играть партию второго клавира на своих академиях в городском театре, когда исполняет написанный ещё в Зальцбурге концерт для двух клавиров.