Молодой уроженец Регенсбурга по имени Якоб Мартин, восторженный поклонник музыки, который содержит небольшой оркестр, устраивает в недавно заложенном «луговом саду» в предместье Вены Леопольдштадте регулярные концерты. Они быстро завоёвывают популярность у слушателей из разных слоёв общества, а «луговой сад» превращается в настоящий парк для народных гуляний и увеселений. И здесь Моцарт получает возможность выступать с сольными концертами как угодно часто. Однако денег это приносит немного. Вот почему Моцарт, поначалу воспламенившийся идеей частых выступлений на публике, постепенно к ним охладевает.
За что он должен быть благодарен этим концертам в «луговом саду», так это за две серенады для труб — в Es-dur и в c-moll. В последней он как бы взорвал изнутри традиционный характер серенад. Это уже не обычные ночные серенады, это пронизанная пульсирующей страстью камерная музыка, требующая исполнения на открытом воздухе, с темами, которые взращены мрачным, иногда даже наводящим ужас настроением и завершающиеся безнадёжным самоотречением, — короче говоря, это признания в мучительном, подчас болезненном состоянии его души, в чём отчётливо отражаются духовные борения, испытанные им в период перед свадьбой.
В зимний пост 1783 года Алоизия Ланге планирует дать сольный концерт в городском театре. Ей известно, какой притягательной силой обладает имя её свояка. Не может же она не видеть, что Моцарт пользуется подчёркнутым уважением в самых разных кругах венской публики? Помимо всего прочего, Алоизия хочет показать, что она, признанная примадонна оперной сцены, благодарна человеку, первым открывшему её талант. Когда она делится с Моцартом своими планами и просит принять участие в концерте, он поначалу несколько растерян и говорит с горечью:
— Каким образом я, бедный музыкант, с моим скромным опытом смогу способствовать блистательному триумфу великолепной певицы?
— Не стоит преуменьшать своих заслуг, свояк. Любой человек, разбирающийся в музыке и пении, сразу скажет, что вы напрочь затмили Умлауфа, Сальери и остальных ваших соперников, всех фамилий сразу не упомнишь.
— Услышать эту похвалу из ваших уст — всё равно что поверить в себя заново. А какую из моих вещей вы собираетесь петь?
— Конечно «Non so d’onde».
— «Non so d’onde viene», — задумчиво повторяет Моцарт. — Да, много воды утекло с тех пор, как я написал эту арию. Но ничего, она мне удалась. А кто будет дирижировать?
— Не кто иной, как вы.
— Я?.. Это будет непросто. Но я согласен — в память о былом.
И он смотрит на Алоизию грустными глазами. А та отвечает ему улыбкой и с неожиданно мягкой интонацией произносит:
— Знайте же, дорогой Моцарт, что когда-то я... была очень-очень глупой. Но ничего изменить нельзя.
Бенефис Алоизии Ланге завершается полным торжеством как для певицы, так и для Моцарта. Её поклонники утверждают, что никогда прежде она так вдохновенно не пела, а арию «Non so d’onde viene» ей приходится бисировать дважды. А композитор исполняет один из трёх написанных в Вене и недавно изданных отдельной тетрадкой клавирных концертов, которые он сам считает «чем-то средним между тяжёлым и лёгким, весьма совершенным по форме и приятным для слуха, но, конечно, без падения в пустоту». Публика в восторге! Сам Глюк, присутствовавший на концерте, выходит из привычного ему состояния холодного равнодушия и созерцательности, не скупится на похвалу в адрес композитора и певицы и приглашает обе супружеские пары на обед столь же изысканный, сколь и обильный.
Семидесятилетний старец очень разговорчив, но всему, что он говорит, присуща суховатая важность, и это слышится даже в похвалах композитору и певице. Недостаёт теплоты и искренности чувств, что сразу отмечает про себя чуткий Моцарт. По сути дела, нашёптывает ему внутренний голос, несмотря на все напыщенные слова, он считает тебя посредственным умельцем, по сравнению с которым он сам — непревзойдённый мастер. Это для него обидно и лишает обычной в застолье жизнерадостности. Его не могут развеселить даже тонкие вина, на недостаток в которых никак нельзя пожаловаться. Он не разговорчив и с нетерпением ждёт завершения торжественного обеда.
— Странное дело, — обращается Глюк к своей жене, когда гости расходятся, — мне многие говорили, будто Моцарт душа общества и прелюбопытнейший собеседник, веселье которого столь заразительно. После оперы «Похищение» я тоже этого ожидал. Он меня разочаровал. Каждое слово из него пришлось вытаскивать чуть ли не клещами. А то, что он сказал, о большом уме не свидетельствует.