Три часа ночи. Я спускаюсь в бар, чтобы выпить. Там пусто. Освещенная стойка и одинокая женщина. При входе в бар я обрадовался, что он пустой, но когда увидел за стойкой женщину — расстроился. Никого не хотелось видеть в три часа ночи, тем более разговаривать. Хотелось побыть одному в тишине, в полутьме, со стаканом спиртного. Удивил стук собственных шагов. Слишком тихо, непривычно тихо в баре — отключили «фоновую музыку», которую привыкаешь уже не замечать. Я подхожу и сажусь рядом. Агния не шелохнулась, проигнорировав. Она молчит, заметив меня, а я никак не показываю ей, что вижу её. Бармен наливает мне виски и снова исчезает. Глоток, другой, алкоголь бьет мне в голову. Меня кружит по темному бару. Мне не за что зацепится и я хватаюсь взглядом за Агнешку, как за громоотвод — такой нервный шок испытывает мой организм в её присутствии. На ней платье из темно-зеленой ткани с разбросанными в беспорядке алыми гвоздиками. Декольте до плеч, на запястье рубиновый браслет. Появляется бармен, наливает очередную порцию мне и ей, и мы опять вдвоем в пустом баре за одной стойкой, сидим на высоких табуретках, смотрим на полки, уставленные спиртным, и молчим. И чем дольше молчим, тем труднее, невозможнее произнести хоть слово. Любая фраза кажется неуместной, пошлой, глупой. Шелестит у меня в стакане колотый лед, когда я подношу стакан ко рту, чтобы сделать глоток. Также шуршит лед и в её стакане. Я прошу у бармена тихой музыки, если возможно, моцартовской. Соль-минорная симфония в чьей-то немысленной обработке скрашивает наше молчание. Я даже не представляю, о чем Агния думает. Нечесаные, спутанные ветром волосы лезут ей в лицо. Я не вижу её глаз, а значит не могу даже предположить, какое у неё выражение лица.