«Может быть, в семейной жизни Лиз была бы еще большей стервой, — доходят до меня слова Зюсмайра. — Но главный восторг — голос, он-то влюбился в примадонну. А чем поразила Констанца?»
Агния слушает, прислонившись спиной к дереву, подложив одну руку под голову, а согнутый мизинец другой — прикусив.
«Констанца? — переспросил я, — Как чем? а добрачный договор, она им навсегда привязала к себе Вольфганга, ничем не рискуя… Сначала он сотворит миф о Констанце. Потом будет внедрять его в сознание Наннерль и Леопольда и, наконец, убеждать свою жену, что она-то и есть его Цнатснок, а не Констанца Вебер. В первой же венской опере он создаст трогательный образ благочестивой Цнатснок, и „бедный рыцарь“ Трацом посвятит ей себя. Этот злюка Трацом или паршивец Трацом — к нему Моцарт будет ревновать свою жену до конца жизни, будучи не прочь обнаружить в ней отражение преданной, доброй, чувственной девушки из зазеркалья, которой когда-то прельстился. Так что Лиз любил Моцарт, а её сестру сделал своей джульеттой Трацом».
«Даже не подозревая, как ей неприятно жить под чужим именем, — отозвалась Агнешка. — Жить и чувствовать, что любят и превозносят как бы вовсе и не тебя. Разве так честно?»
«Не знаю, не знаю…. но сегодня он видит её моими глазами, а они…» — и я тормознул, почувствовав взгляд Зюйсмара.
Совсем стемнело. Над озером свист крыльев диких уток вплетается в ночные взмахи знобкого ветра.
«Знал бы он, каким несчастьем обернется для Констанцы его „благородный“ порыв», — вздохнула Агнешка.
«Он-то дýмал, что её спасает».
Агнии совсем не видно в сумерках, но тень её — там, у дерева, накалена. Она обжигает меня на расстоянии. Я воспламеняюсь и обугливаюсь, словно многоразовая птица Феникс.
«А не надо бы ему без конца ей внушать: «Доверяй моей любви, ведь у тебя есть доказательства её», — процитировал мой текст Зюсмайр.
«Но он и вправду был готов многим для неё жертвовать, — напоминаю я. — Он влезает в долги, чтобы отправить её лечиться на воды в Баден. Он наступает себе на горло: „Я твердо решил написать Adagio для часовщика, чтобы дать в руки моей любимой женушки несколько дукатов, хотя эта работа мне ненавистна“. Он попрошайничает, когда не может их заработать. Он унижается, выпрашивая для своей женушки бочонок пива у баронессы. Он отказывается от поездки в Англию. Он всегда принимает её условия, он терпит её выходки. Её желания для него закон. Он нежен и заботлив и, как собака, привязан к ней, но, видно, для счастья этого недостаточно. „Где я спал эту ночь?“ — хорошим вопросом (да?) озадачен он в письме к Констанце. И в подтверждение, что эту ночь он провел дома, вдруг, откуда ни возьмись, появляются надоедливые мыши, с которыми он до утра препирался. Теперь можно сослаться на них: не веришь мне, спроси у мышей? Этот червь сомнения никогда не перестанет грызть обоих».
«Интересный ты придумал выверт, — усмехнулся Зюсмайр. — Но профессор медицины Антон Ноймайр сделал из их переписки с женой противоположный вывод, что его любовь к Констанце постоянно росла, а в конце жизни Моцарт даже не мог сочинять в её отсутствие».