«Тут и гадать нечего, всё так очевидно, — пожал плечами сценарист. — „Все хотят учиться у гения“, — думает гений, а гению, обделенному высшими должностями и регалиями, лестно такое предпочтение. Пусть бесится придворный капельмейстер, ему на него плевать. Сальери — тем более плевать на них обоих. Что ему Зюсмайр или даже Моцарт, сам-то он в шоколаде, вышколенный царедворец. Зюсмайр и Сальери — их связать между собой никогда не придет в голову. Подмастерье, он и есть подмастерье. Он не заслуживает большего, чем щелчка по носу или пинка под зад. А вот мнение Сальери для Вольфганга значит много. Он единственный, кроме Гайдна, способен оценить (и высоко ценил) его музыку».
«Выходит, тут не было никакой зависти», — делаю я свой вывод.
«Никакой, — соглашается сценарист. — Да и мало ли кому завидовал в своей жизни сам Вольфганг. В юности — Шоберту, позже Кристиану Баху, с обожанием им обоим подражая. Преклонялся перед Гайдном, отплатив за его „уроки“ шестью квартетами с благодарственным посвящением. Ну и какой он соперник для Сальери, у которого при дворе завиднейшее положение, и такой бешеный успех его опер в Вене».
«А Милосердие Тита, по случаю коронации, — вспоминаю я, — опера была заказана не ему, а Моцарту. „Этот Сальери невыносимый эгоист, — раздраженно бросил император. — Он хочет, чтобы в моем театре ставились только его оперы, а в них пели только его любовницы“. Явно, что Сальери, по мнению императора, зарвался, и стул под придворным капельмейстером впервые пошатнулся. Надо сказать, что для многих наблюдать за падением Сальери, ли́са и интригана, было удовольствием. Как ему не взбеситься».
«Моцарт-то причем тут, — пожал плечами сценарист, — он уж точно никак не мог претендовать на его место».
«Я что-то не понял, — задержался, обернувшись на нас режиссер. — Один из вас считает, что для Сальери он не соперник, а Зюсмайр благоговеет перед учителем. Другой, что Констанца влюблена в мужа по уши. Если эта смерть никому не нужна, пусть гений живет. Мы прикрываем на этом наш фильм и все вместе идем в консерваторию слушать музыку Моцарта».
«Я и от гонорара отказался бы, в таком случае, — выпалил я. — Но он умер! — в 35 лет! — и я не понимаю — от чего?»
«Значит, так „сошлись“ на небе звезды. Такие „выпали“ числа, — пыхнул трубкой режиссер. — Роковая 8-мерка: час его рожденья — раз, высота солнца 8 градусов в созвездии Водолея — два, 35 полных лет жизни — и снова 8 — три. Так что складывай циферки, мальчик, как любил это делать в детстве. А уж мы с нашим сценаристом позаботимся, чтобы твое окружение из друзей и родственников не оставило у тебя никаких сомнений в ином для тебя исходе».
Он сидит в пивной, задумавшись, — откуда железистый привкус во рту, тошнота и тяжесть во всем теле. Кусок застревает в горле. Вино, что уксус, разъедает гортань. Он резко отодвигает тарелку, выплескивает на пол вино. Ерунда, — бормочет он, — вроде бы ерунда, но при чем тут неизвестно откуда-то взявшийся страх?.. Ничего конкретного — слепой, безликий страх. Посиди со мной, просит он Дайнера, и несет ему всякую ересь. Тот слушает, кивает, вздыхает — и забыты еда, тошнота, а главное — страх. А от чего, собственно, страшно, он и сам не знает. Этой весной покинул ложу барон Ф. фон Герберт и… скоропостижно умер. В середине июля (как раз родился Франц Ксавер) не стало и барона И. фон Борна, магистра масонской ложи, как судачат, причастного к авторству текста «Волшебной флейты». Могут отравить, говорят. Оно, конечно, могут, а то и отравят, обязательно — возьмут и отравят.
Но здесь у Дайнера не отсидеться. И никакой фантазии не хватит понять, кто на такое способен. Не нравится ему, что Констанца опять в Бадене. Бывает, что её иногда заносит — никаких сдержек, никакого терпежу; будто она мается, чтобы убить время до его смерти. Нигде нет покоя, ни в чем нет уверенности… И в церкви нет ощущения защищенности. Там между ним и Богом глаза священника — холодные, не одобряющие, не принимающие, ведь он масон. Но и в ложе, где братья-каменщики, где нет ни богатых, ни бедных, ни знатных, ни простолюдинов — он опять «под колпаком». Угроза везде. Никто об этом не говорит, но покой потерян, и он жалуется Дайнеру, ищет у него защиты, и ждет с нетерпением развязки. А что, собственно, случилось? — спрашивает тот. — Откуда такая паника? И Вольфганг признается, что его будто держат под прицелом уже не один день, и куда бы он ни уехал, у кого бы ни ночевал, где бы ни скрывался — опасность всё ближе и ближе. Угроза, нависшая над ним, заставляет мучительно искать её источник. На ум приходит одно — отравят, и яд самый популярный — aqua Toffana, представлявший адскую смесь из мышьяка, свинца и сурьмы.