«Где доказательства, — интересуюсь я у сценариста, пока мне поправляют грим. — Разве человек не может подхватить инфекцию, типа „просовидной лихорадки“, или перебрать дозу ртути, которой лечатся от малярии? Но быть отравленным на виду у всей Вены — нет, нет и нет».
Он пожал плечами, мол, читай сценарий, там всё написано.
«Если бы еще не эти, — поднял сценарист указательный палец, — скоропостижные смерти известных масонов и всех тех, кого подозревали в причастности к его „отравлению“… Констанца интуитивно (или по чьей-то указке?) сразу же рассорилась с „милым“ Зюсмайром, а после старательно вымарывала его имя из архива мужа. И умер наш Зюсмайр при странных обстоятельствах в 1803 году. И в том же году, и так же загадочно, не стало и ван Свитена».
И мой Вольфганг был вынужден присматриваться на экране к окружению — кто трется поблизости, преследует или ведет тайные денежные дела. Здесь не должно быть мелочей. Каждая деталь, пусть самая незначительная, может стать поворотной в его судьбе, и лучше бы их уличить до преступления… Но вокруг всё те же люди, с которыми я общаюсь многие годы — с чего бы это вдруг кому-то из них пришло в голову меня отравить? Признаю, у меня на редкость неуживчивый характер. Бывает, и злословлю с вдохновением. Знаю, что я гений, и могу иногда об этом напомнить. Могу раздразнить свое окружение едкими шутками, в чем считаюсь большим мастером. Но подозревать тех, с кем делю хлеб-соль, успех и невзгоды — не в моем характере. Не могу и не буду этого делать. И не из презрения к опасности. Не моё! Не та натура. Нет этого во мне — не вижу, не чувствую, никогда не замечал — другой характер.
На экране я у барон Ван Свитена, директора императорской библиотеки. В комнате натоплено. Серебряный канделябр на клавесине. Огонь методично жует длинные свечи. Громоздкие часы глухо бьют в золоченом корпусе, вызванивая каждый час короткой мелодией. Клавесин вторит им, темно-красный, с белыми фиксами на черной клавиатуре. Под руками Вольфганга звучит баховская фуга. Ван Свитен, сидя в кресле, переворачивает ноты. В паузах, когда снимаются с пюпитра ноты сыгранной фуга, они обмениваются впечатлением, и звучит следующая. Стопка на пюпитре из старых нот быстро худеет, а восторг у обоих растет. Этому, кажется, не будет конца, и рассвет никогда не наступит. «А это что такое?» — морщится Вольфганг, когда на пюпитре остается тонкая тетрадь, и звучат первые аккорды. — «Откуда такая дрянь?» Ван Свитен молчит. «Это моё, что скажешь?» — «А что тут говорит — выбросить в корзину. Надо делать то, что умеешь». Крупный план: лицо ван Свитена — неподвижно, пульсируют только зрачки в стальных глазах.
«Разве это не убедительно? — смотрит на экран сценарист, развалясь в кресле. — Убил не завистник, а искренний друг, задетый за живое. Его, высокочтимого вельможу, высмеял какой-то клоун, к которому барон отнесся по-братски: открыл ему творчество Баха и Генделя, помог в устройстве музыкальных академий, искал выгодные заказы, рассчитывая на благожелательный отзыв друга о его композиторских опытах. Но вместо мягкого профессионального совета, безжалостный приговор».
За кадром звучит финал Волшебной флейты. В ложе театра Ауф дер Виден, стоя аплодируют Сальери и его любовница певица Кавальери. Из соседней ложи высовывается голова Вольфганга. Сальери вздымает к небесам руки и разводит их в стороны: «Браво! Белло! Опера достойна быть исполненной во время величайших торжеств перед величайшими монархами. Любой театр почел бы за честь иметь её в репертуаре; так же, как и каждому прототипу лестно послужить моделью для её героев. Мне не показалось, — подался вперед Сальери, упершись руками в бархатный край ложи, — что в образе Моностатоса?..» — «Нет, нет, нет, — поспешил прервать его Вольфганг, — это было бы слишком мало за ваше дружеское участие в судьбе Г. Зуммера, с вашей легкой руки ставшего учителем принцессы Элизабет, позволив вашему покорному слуге сочинить от безделья эту «безделицу».
«Разве не мог Сальери узнать себя в Волшебной флейте — продолжает сценарист загибать пальцы, — в образе Моностатоса, эдакого злого и глупого, вредоносного животного — разве это не повод прийти в ярость и отомстить? В отличие от Вольфганга он умный и искусный интриган, который никогда не выдаст ни своих обид, ни своих намерений. Но у него есть мотив? Значит, он мог это сделать. А вот — как?.. Сальери не станет сам подставляться. Для этого есть другие, более мелкие сошки, чьими руками можно исполнить свой замысел. Зюсмайр, например, всегда готовый служить бывшему учителю и другу по несчастью… Зюсмайр близок с Констанцой. А это обоим только на руку: с одной стороны легко устранить бдительный глаз жены, которая могла бы вдруг что-то заподозрить, но с другой, если, конечно, повезет, она и сама может стать им помощницей».