«Только сознание людей с тоталитарным прошлым способно такое придумать, — огрызнулся я. — Всего через нескольких месяцев, как он вступил в ложу, из компаньона он сразу стал мастером. Блестящая карьера. Он даже мечтал о собственной ложе. И последним сочинением стала кантата, написанная к открытию масонского храма. А после смерти в память о нем собрали торжественное заседание ложи. Его там ценили».
«Но, если это не ритуальное убийство, — продолжал измышлять режиссер, — есть объяснение и другой версии — политического убийства. Автор Милосердия Тита, рассматривается в верхах как изменник, сочинивший злостный „шарж на императора и на смену власти“. Моцарт сделался государственным преступником, а раз так, то во главе заговора мог встать и сам император. И Вольфганг по причине своего нонкомформисткого духа мог оказаться вне игры. Странно, что его гораздо раньше не отравили».
Гипотезы, версии, гипотезы…
День за днем мелькают на экране «судьбоносные дни» конца ноября.
18-го он еле-еле дирижирует своей кантатой, написанной специально для освящения масонского храма. Обшлагом рукава утирает обильный пот, заливающий лицо. Видно, что пот щиплет глаза, мешает видеть хор.
19-го Моцарт проводит несколько часов с Йозефом Дайнером. Оба возбуждены. Вольфганг трясет своим кошельком, из которого вываливается одна-единственная монета, и, схватив исписанные нотные листы, сует их Дайнеру.
На следующий день Дайнер посещает дом на Раухенштайнгассе и слышит от служанки, открывшей дверь, что ночью хозяину стало плохо, пришлось вызвать врача. Моцарт лежит на кровати в углу комнаты. Услышав голос Дайнера, открывает глаза и просит слабым голосом: «Только не сейчас. Сегодня у нас аптекари и врачи».
После 20 ноября он уже не поднимается с постели.
К вечеру 4-го — приходит Софи. «Слава Богу, — встречает сестру Констанца, — сегодня ночью ему было так плохо, что я уже думала: он не переживет этого дня».
Дайнер проводит ночь на 5-ое в доме Моцартов. Незадолго до полуночи прямо из театра приезжает доктор, за ним Франц Зюсмайр. Мурлыкая понравившийся мотивчик доктор шепчет Францу, что эту ночь маэстро точно не пережить. И делает ему очередное кровопускания, что и явилось причиной скорой смерти. И без того ослабленный организм перестал сопротивляться и Вольфганг, потеряв сознание, впал в кому.
Констанца прячется у себя в комнате. Но он и не зовет её — даже проститься. Лишь в первые минуты прихода Софи, когда она склоняется к нему, он вспоминает о жене: «Ах, милая Софи, хорошо, что вы здесь. Сегодня ночью вы должны оставаться тут, вы должны видеть, как я умираю… Я ведь уже слышу дыхание смерти, и кто же поможет моей любимейшей Констанце, если вы не останетесь [?]»
.«Стоп! — кричит режиссер и садится ко мне на постель. — Забота о жене, да! Беспокойство, как бы её не напугать своей смертью, желание облегчить ей эти минуты, всё тут присутствует — не должно быть слышно в твоих словах только боли, что ты от неё „уходишь“, разлучаешься с любимой. Михаил Булгаков даже не мыслил себе, что в момент кончины с ним не будет Елены Сергеевны. Они единый организм, одно целое. Чехов же, взяв из рук доктора шампанское и выпив до дна, бросил жене „Ich stérb“ („Я умираю“) — и отвернулся к стене. Чехов и Моцарт, в отличие, например, от Булгаковых, привыкли в одиночку справляться со своими бедами. Я как будто слышу слабый хрипловатый голос и вижу чеховскую усмешку: „Разве смерть (строго говоря) — не истинная и конечная цель нашей жизни? Я за пару лет столь близко познакомился с этим подлинным и наилучшим другом человека, что её образ не только не имеет теперь для меня ничего ужасающего, но, напротив, в нем довольно много успокаивающего и утешительного! И я благодарю Господа моего за то, что он даровал мне счастливую возможность познать смерть, как источник нашего подлинного блаженства“. Разве эти слова не передают душевное состояние умирающего Чехова, озвученное Вольфгангом в последнем письме к отцу? Какая оставленность у обоих — он и пустыня — вот судьба».