«Поэтому-то у Констанцы и мог родиться сын от Зюсмайра, а у Магдалены Хофдемель от Вольфганга, — делает свой вывод Агнешка. — Если дома тебя перестают слышать, всегда найдутся уши на стороне».
Мы идем, идем, идем. После въедливого знобкого ветерка с наступлением сумерек всё стихло и сразу стало теплей. Исчезли с улиц прохожие, потемнело небо, попрятались куда-то птицы. От фонаря до фонаря лицо Агнешки заметно меняется, превращаясь из нервного и пылающего на съемках — в отстраненное и усталое.
«Жена — в его понимании — это кто, как думаешь? В их доме она должна была занять место, где когда-то царила мать, Анна Мария.
Агния обернулась:
«Мамой? ты прав!.. кем еще могла стать для него жена? Веди хозяйство, следи за его гардеробом, выслушивай его жалобы и разного рода шуточки, утешай, принимай его друзей — и знай своё место. Да, забыла главное, будь готова как пионерка по первому зову лечь с ним в постель. Какое всё это имеет отношение к Констанце? — никакого», — сжала она обеими руками грудь. «Жарко». Остановилась. «Расстегни».
Оставшись без лифчика, Агнешка двинулась дальше по освещенной улице, помахивая бюстгальтером, и что-то говорила мне о чувственности и смысле жизни.
«Ради кого мне сдерживать себя? Я, как она, отдаюсь своим чувствам… и нас надо принимать такими, какие мы есть».
«А разве Вольфганг думает иначе: „Я счастлив, когда тебе весело, не сомневайся“ — разве это не о том же?»
«Только она в этом очень сомневалась, не раз и не два получая за свою „веселость“ по мордасам, как это случилось в истории с лентой».
«А ты „всё-таки думай, как выглядишь со стороны, и не сердись за эту просьбу“, — лично мне, кажется, тут есть резон; и он без конца умоляет Констанцу: „Прошу тебя, согласовывай свое поведение не только со своей, но и с моей честью“, не позволяй обращаться с тобой фамильярно или слишком вольно».
«Ну да, и в каждом письме: „Ты должна любить меня еще больше именно за то, что я дорожу своей [твоей] честью“. Если такое пишет муж безо всяких на то оснований, конечно, запечалуешься».
«А если так оно и есть, то печально вдвойне».
«Угу. Только в чем оно выражается моё „слишком вольное“ и „фамильярное“ обращение?»
«Не суть важно», — вспыхнул я, и замолк.
«Нет, важно, дорогой, с кем поведешься».
«А для тебя не важен мотив, который позволяет такому господину как N.N грубо с ней обращаться, „вообще-то [судя по отзывам] человеку учтивому, особенно с дамами“, не бабнику и, возможно, не хаму, не развратнику (иначе и говорить было бы не о чем), но именно достойному человеку. И вот такой достойный человек почему-то себе разрешает или „имеет на то какие-то основания“ писать о ней в письмах её мужу всякую похабень. Внешне ты, может быть, и безупречна, но что-то он увидел в твоих глазах? Разве ты не была слишком вольна…»
«С кем же?» — Агния стянула с себя блузку и шла теперь с голой грудью, подрагивавшей в такт её шагам. Лицо веселое, безмятежное. Она торжествовала, видя, как я задохнулся, онемел от её внезапной выходки, при этом был не в силах отвести завороженных глаз. Я шел и оглядывался — вдруг появится кто-то из-за угла.
«Подумай только, что ни с одной женщиной, кого N.N. знает больше, чем тебя, он не ведет себя так грубо, как с тобой… и советует мне попросту отлупить тебя».
Агнешка резко остановилась под самым фонарем и одним движением задрала юбку. «Бей!» Белизну округлого задика, оттеняли всё те же черные ажурные чулки. Я не выдержал и шлепнул. Она удовлетворенно оправила юбку и продолжила путь.