«Иди же к нему», — в нетерпении подсказывает режиссер. Агнешка, еще в легком светлом халатике, испещренном иероглифами (её срочно вызвали из гримерной), стройной березкой покачивается у клавесина. Она еще не проснулась. Не понимает, чего от неё хотят. Потягивается одними плечами, держась бледной рукой за голову, убрав со лба волосы, и сонно смотрит на режиссера.
«Позволь-ка мне, — вмешивается сценарист, что-то шепнув уже взвинченному режиссеру. — Эту сцену для тебя набросал в своей книге Адольф Бошо: якобы Моцарт, погруженный в сочинение фуги, проигрывает какую-то из её частей, и вдруг, обернувшись, „замечает свою дорогую Констанцу, онемевшей и посеревшей, словно булыжник. Обескураженный… он разрывает листок с неудавшейся фугой; на этом бедном листке он как бы прочел приговор их любви, теперь, увы, развенчанной…“ Тебе только осталась нам это сыграть».
«Не случайно, — вскакивает режиссер, теряя терпение, — эта сцена привиделось Бошо, когда он задумался об их семейной жизни. Талант Вольфганга остался вне её понимания, она никогда не была поклонницей его музыки, зато его слабости…»
«Откуда тебе это известно? — вдруг проснулась Агнешка, перебив режиссера. — Ладно. Давайте добавим еще один штрих к „капитальным“ анекдотам об их семейной жизни. Ей-то ничего не простили после его смерти, — продолжала она, все больше распаляясь. — Примитивна, легко поддается чужому влиянию. В муже видит неудачника. Недовольна его карьерой, не способна ответить на его любовь. Теперь еще этот „криминал“ — предпочитает фуги?! Фу, гадость — фуги!»
«Думаю, это были не фуги Баха»? — оглядываюсь я на сценариста.
«Кстати, о фугах, — оживился тот, пропустив мимо ушей мой вопрос. — Пианист Беекé признался, что, играя перед императором Иосифом, долго „не знал, что бы такое исполнить, и начал с фуг и других ребячеств этого жанра, над которыми и сам смеялся“».
Он захохотал, все вокруг заулыбались.
«Думаю, никто сейчас не решиться обозвать фуги „ребячеством“, — холодно отреагировал режиссер, — скорее отзовутся как об ужасной зауми».
«Нет, тут что-то есть, — фыркнул сценарист. — Конечно, это из области курьезов. Но можно вспомнить, как у нас трудовые коллективы обсуждали достоинства 5-ой симфонии Шостаковича. Вся страна, прильнув к радиоточкам, отслеживала количество диссонансов и качество оркестровки, чтоб композитор не пере… того — не враг ли он народа?»
Белый как лунь сценарист, импозантный, с хрипловатым голосом, ловил на себе кокетливые взгляды девочек из съемочной группы и, довольный, поправлял на шее цветной платочек, выглядывавший из расстегнутого ворота.
Агнешка, пригорюнившись как красна дéвица, оттолкнула мою руку, которой я хотел её удержать: «Не надо меня останавливать. Я хочу правды!»
«Похвальное желание, — заигрывал с девчонками сценарист. — Но как узнать — эту правду? В чем она — правда?»
«Не знаю! Отстань, — отшатнулась она от меня. — Не понимаю. Не могу!»
«Что?»
«Вытащить Констанцу на свет Божий — какая она?»
«Опаслива до судорог, — процедил режиссер, взяв себя в руки. — В любую минуту готова шмыгнуть к себе в норку. Она — ух! — какая упертая, если это касается её жизненных постулатов. Но никогда сама не решится что-нибудь открыто предпринять. Предпочитает, чтобы её к этому подвели, осторожно, незаметно — привлекли, соблазнили. В душе-то ей… ох, как этого хочется, но она никогда в этом не признáется — даже себе, не говоря уже… чтоб пошептаться с подружкой, например, или с сестрой о сокровенном. Констанца-жена — одна сплошная обида на мужа. Вместо того чтобы объясниться с ним и навсегда извести эту муть и сырость, которые завелись в их доме — нет, только нервы, слёзы, недомолвки, что-то бессловесное, зажатое в себе… Всё! Давайте репетировать, мы теряем время».
«Что мне играть — слезливую психопатку? — взбеленилась Агния. — Нельзя же без конца пинать ту, с кем Моцарт прожил 9 лет. Всё-таки они были друг для друга — Штанци и Вольферль…
«В постели… или на бумаге? — уточнил сценарист. — Никто и не оспаривает, что он был к ней привязан, но это же не исключает его увлечения другими женщинами. Он был просто мужчиной, был привязан к жене и не пропускал ни одной юбки, чем-то его прельстившей. Писал с успехом как хулиганские песенки, так и её любимые фуги.