ДО БРАКА
«Может, ты вообразил себя Моцартом?» У меня перед глазами лицо Агнешки в тот вечер, когда Зюсмайр ушел, раскровенив стаканом ладонь. «С чего это она вдруг так спросила?» — мучаюсь я. Меня покоробила её выходка с Зюсмайром, только и всего. Я об этом ей прямо сказал. Она долго на меня смотрела с какой-то заоблачной высоты. «Если ты ничего не понял, о чем с тобой говорить».
Её лицо во весь экран — частью скрыто тенью, как луна на ущербе.
«Скажите, Констанца, вы подумали о том: собрались ли там ваши друзья или знакомые?»
Констанца, переглянувшись с сестрами, отворачивается. Лицо Вольфганга, то есть моё — умоляющее, обиженное. Оно фальшиво и противно мне, но я продолжаю:
«Или спросили себя — ребенок я или девица на выданье?»
Она не отвечает.
«Но особенно, не помолвлена ли я?»
Её неподвижный профиль в раме окна. Даже веки не дрогнули.
«Если уж вы, поддавшись соблазну поступать как все (хотя поступать так — не всегда хорошо и для мужчин, не говоря о женщинах), не в состоянии сопротивляться, то Вы, благословясь, взяли бы ленту и сами себе измерили икру».
Молчание. Её свинцовые глаза тускло отсвечивают в полутьме.
«Так всегда делали в моем присутствии все порядочные женщины».
Губы сжаты — упрямство, граничащее с ненавистью.
«А не позволяли это делать какому-то франту, тем более чужому, у которого нет с вами ничего общего».
Она оборачивается, ничего не говоря — её лицо горит.
«Вы были столь бесстыдно безрассудны, что в моем присутствии рассказали об этом своим сестрам».
И тут вдруг я слышу голос Агнии из той ночи с Зюсмайром. Та же неистовость, тот же гортанный жесткий тембр: «Всё кончено между нами, я ничего не хочу иметь с вами общего!» Он не вспылил, как я. Он дал ей уйти, а сам бродил всю ночь один по улицам Вены. «Чужая» — как мельничный жернов ворочалось у него в голове. «Чужая, чужая», — думал я.
«Одной хорошо». Это уже звучит её голос с экрана. Я продолжаю озвучивать свой текст. После полудня дом пустеет. Мутер Цецилия уходит на рынок. Старшая Жозефа — брать уроки пения, а Софи бежит к подружке. Констанца, убедившись, что осталась одна, тайком проникает в комнату Вольфганга, садится у окна, облокотившись о подоконник, подперев щеку ладонью. Она смотрит вдаль. Туман молочной рекой растекается по низине, затопляя дорогу. Карета «вброд» переправляется через его текучие потоки, утопая в них колесами, погружаясь по самую крышу, а чуть впереди неё, выныривая, вздрагивают чуткие уши лошадей.
Этот мираж часто возникает в её сознании. Она плачет, забившись в угол, прикрыв дверь, чтобы, не дай Бог, не увидела мать. Констанца любит незнакомца, как любит ребенок — на всю оставшуюся жизнь… А знал тот об этом? Может и не заметил её в кругу сестер, где блистала красивая и умненькая Лиз? Теперь каждую ночь она перебирает в памяти все те часы и даже минуты, когда он бывал у них, с чувственной дрожью вспоминая его лицо, руки с длинноногими пальцами (выражение Вольфганга), его манеры, слова и тембр его голоса, проникавший в самое сердце…
Это воспоминание или видение возбуждает. Она начинает метаться по комнате, не находя себе места. Наконец, сбрасывает с ног туфли и судорожно срывает с себя одежду — платье, юбки, нижнее белье. Оставшись в чем мать родила, она дрожит от холода и, обхватив себя руками, снова приближается к окну. Отступая, ищет в стекле своё отражение и, поймав его бледные очертания, вглядывается в них. Жар заливает её дрожащие члены. Она опускает руки и одобрительно осматривает себя — в профиль и сзади; поглаживает попку, сжимает ладонями грудь и бросается на его постель. Она крутится на ней как веретено, переворачивается с боку на бок. Взбивает подушку, ставит её на попá и садится сверху. В каком-то неистовстве подпрыгивает на ней с открытым ртом, с невидящим взглядом, словно в ритуальном экстазе. Наконец заваливается набок и в отчаянии начинает кусать то место, на котором только что сидела. Кусать и плакать, и колотить кулачками, растянувшись в кровати, лупить, бить ногами, как дети в истерике… И долго лежит в полной прострации, неподвижно глядя в потолок. Я вижу только глаза Агнешки. Она вся — немой вопрос: зачем я? с моей душой, с моей красотой? И в глазах ответ самой себе — нет ответа. Её рука лежит на полусогнутом колене. Только переживание этой руки как собственной, еще даёт мне какой-то шанс ощутить теплоту её кожи — и всю её. В минуту обладания, её образ куда-то исчезает, я чувствую только тело женщины — одной из многих. Без неё — нет и меня. Не могу это вместить. На ум мне приходит красота бабочки, которой нельзя обладать, можно только любоваться. Она ничья! Это чувство скоротечно, эфемерно и так убийственно реально, будто воедино слились событие и мгновение… Очнувшись, Констанца медленно приходит в себя, собирает разбросанную по комнате одежду, неторопливо одевается, пунцовая, взволнованная, и выскальзывает за дверь…