Но кто же так стонал, что его услышала Трезль? — предваряет Леопольд вопрос Анны Марии. «Сейчас к этому подойду, — берет он паузу. — Портной Йозеф, по случаю ремонта, был вынужден съехать с квартиры. Терпение, я подхожу к стонам. Для того, чтобы пристроить Йозефа, пока он себе что-нибудь не подберет, я поселил его в маленькой комнатке под крышей. Мы приближаемся к стонам всё ближе и ближе. Этой ночью он вернулся поздно, и не смог попасть в дом. Он побродил вокруг и постучал к Катерль, прядильщице шелка, а Нандль [служанка] ему открыла дверь. Но он не смог подняться к себе, так как дверь на лестницу была заперта (никто из нас не заметил, как он вышел). Итак, он устроился на ступеньках под фонарем и заснул. Толчок разбудил его. Человеком он оказался боязливым и, вместо того чтобы выяснить: что же это было, принялся со страху зевать, вздыхать и пукать».
И так день за днем — городские новости, домашние события, мировые катаклизмы, — её несло вниз по течению, охотницу посудачить, хохотушку Анну Марию. Дети росли, они с мужем старели — прожит день и, слава Богу, воздвиг её Бог по утру — спасибо Тебе Господи… И вдруг всё остановилось! Зальцбург, дом, муж, привычный уклад жизни — всё отодвинулось или, как ей показалось, было кем-то задвинуто в дальний угол. Остался Вольфганг, но и он пропадал где-то целыми днями. Она чувствовала себя, как под арестом, уязвленная собственной ненужностью, страдая от беспомощности, особенно, здесь, в Париже, где и немецкая речь была для неё редчайшим подарком, а одиночество — наконец полным: «и всё кончится для меня тем, что я совсем потеряю способность разговаривать», — сокрушалась Анна Мария.
Они мало преуспели с сыном за эти полгода, и ей оставалось только оправдываться перед мужем в неизбежных расходах. «Большую часть времени я дома одна и должна выносить ужасный холод, ибо, если даже разжечь небольшой огонь, едва только он погаснет, в комнате опять зверский холод. Я никогда не подбрасываю поленьев в камин, так как и маленький огонь стоит 12 кр. Я это делаю только по утрам, чтобы подняться с постели, и вечерами. Днем же я вынуждена терпеть мучительный холод. И в эту минуту, когда я пишу, я могу едва держать перо, так я окоченела… Одна смерть не стоит ничего, но даже это не так [на самом деле]». Обидно ей, конечно, что муж ей не доверяет и требует отчета за каждый истраченный крейцер. «Я не знаю, как я смогла бы жить более экономно: со дня отъезда из Зальцбурга я сшила себе только один чепчик, не покупала обувь, не пила в гостинице вина, кроме тех случаев, когда обедала вместе с Вольфгангом… Но надо тратиться на стирку, которая здесь очень дорогая, на пудру для прически, помаду и прочие пустяки, которые сейчас не приходят мне на ум, а стоят дорого… Счета подают в гостинице баснословные, это притом, что комната с двумя жалкими кроватями находится под самой крышей, где я в течение дня не могла согреть ноги и проводила время в постели в фетровых туфлях, завернувшись в шубу».
В Зальцбурге в такие холода Анна Мария могла разжечь в доме камин, зашторить окна и забраться в постель. Или наведаться к соседям и беззаботно проболтать с ними вечерок за бутылкой вина. Или собрать гостей, испечь пирог — и перемыть всем косточки. Или уединиться с мужем, пока дети музицировали — и чувства одиночества как не бывало. Она всегда оставалась плоть от плоти этого мира, и он казался ей таким же устойчивым и незыблемым, какой была она сама с Божьей помощью.
ВОЛЬФГАНГ И АРХИЕПИСКОП
Другое дело её сын. Даже умница Леопольд (как и Анна Мария, готовый сказать миру: «мы с тобой одной крови») был не силах уяснить себе разницу между ним и Вольфгангом. А не разобравшись в этом, как нам понять природу их противостояния, а лучше сказать, «противожизневания». Фишка, как мне кажется, в том, что архиепископ, согласный терпеть Леопольда и даже идти ему навстречу, Вольфганга не видел в упор ни при каких обстоятельствах. Не липнут к сыну должности и деньги, не берут его на службу эрцгерцоги, курфюрсты, короли и императоры. Не дерутся оперные театры за право заказать ему оперу. Не спешат его издавать и не расхватывают его опусы в музыкальных лавках. И не потому, что его музыка элитарна, недоступна. Как раз заумь не помеха для спроса на музыку. Это Вольфганг и сам понимал, в сердцах утверждая: «чтобы иметь успех, нужно либо писать вещи настолько понятные, чтобы их тут же мог напеть извозчик, либо столь непонятные, чтобы они нравились именно тем, что ни один разумный человек не способен их понять». Его мелодии из Свадьбы Фигаро распевала вся Прага — на улицах, в питейных заведениях, почти в каждом доме. Его Волшебную флейту с огромным успехом играли в предместье Вены для городского обывателя. Нет, не в музыке тут дело.