Юноша, отхлебнув горячего кофе, чтобы унять дрожь, надолго задумывается, рассеянно помешивая ложечкой сахар. Остановившийся взгляд выражает нежность и боль. Он водит, не замечая, у себя под носом свернутой салфеткой, прижимая её слегка выпяченной верхней губой. «Мне здесь совсем не нравится [хочется ему сказать — хоть кому-нибудь, лучше бы немцу, но вокруг одни французы] … Я не нахожу здесь никакого утешения, никакой беседы, никаких приятных и достойных отношений с людьми, — в частности, с женщинами, большей частью шлюхами». Всё его здесь отвращает, всё ему кажется чуждым. Ни одна гризеточка не может растравить ему душу мыслью о Лиз — настолько вульгарны они в его глазах. «Я из добропорядочной Германии. И что из того, если там не всегда можно открыто говорить, зато, по крайней мере, можно свободно мыслить, как тебе хочется». О-хо-хо…
Дождь усиливается. Его текучесть и в то же время незыблемость присутствия на окнах — завораживает.
Это кафе стало для Вольфганга передышкой, передышкой вынужденной, чему он был рад, хотя праздность, пусть и минутная, возвращает его, как всегда, к тягостным мыслям. Дни летят, месяцы, а он всё в бегах, всё в поисках учеников. И, конечно, прав был барон фон Гримм, что учеников здесь нельзя иначе приобрести как только предельной активностью и даже шарлатанством. Да, он не шарлатан, но разве он не активен? И отец… Боже… Неужели он ничего не понимает, когда так саркастично цитирует его: «Ты пишешь: «Сегодня я давал 4-й урок Mad [emoi] selle du duc [герцогской дочке]. И ты хочешь, чтобы она сама уже сочиняла темы? Ты думаешь, что все люди столь же Genie [гениальны], как ты?.. Вели ей украсть или, выражаясь вежливей, сделать аппликацию. Сначала у неё ничего не выйдет, пока не появится Courage… Только продолжай! Если Mr. Le Duc [герцог] услышит какую-нибудь безделицу, сочиненную его Mad [emoise] lle дочерью, он будет в восторге».
Ответ Вольфганга был однозначным: «эта персона не для композиции», потому что «по природе глупа и по природе ленива».
Время уходит, думал он, может быть ему не так много отпущено, а он вынужден растрачивать себя, дрессируя, какую-то безмозглую сраную дю дю’кéшу. Он вдруг спохватывается, отогнав дурные мысли. Ведь он еще не рассказал бедной Лиз о самом коротком и удобном пути в Париж, составленном для него отцом. Вот, писал тот, «мои предложения относительно другой дороги, которая гарантирует тебе возможность быстрее оказаться в Париже, я думаю: из Кобленца в Трир, Люксембург, Седан… затем Ретель, Реймс, Суасон и Париж. N.B.: из Парижа в Ретель 22 французских почтовых станций, Ретель в двух шагах от Седана, Люксембург не дальше от него, и Трир вблизи Люксембурга». Реймс и Седан — большие города. Там вполне можно прилично заработать, чтобы сократить дорожные расходы, «виртуозы редко приезжают в такие места».
И снова деньги, деньги… Вчера, зайдя в комнату Ле Гро, он случайно обнаружил среди кипы валявшихся нот, своюSymphonie concertante для четырех инструментов. Его друзья из Мангейма: Вендлинг (флейта), Рамм (гобой), Пунто (валторна) и Риттер (фагот), были в бешенстве, узнав, что директор здешних «духовных концертов» до сих пор не удосужился отдать партитуру в переписку. Они требовали, чтобы Вольфганг выяснил наконец у Ле Гро, почему их не включили с этой симфонией ни в один из прошедших концертов.