Провинциальный город осенью. Яркость тихих улиц, усыпанных опавшей листвой, золотистой с багрянцем, небесная синева, обмершее солнце, воздух студеный и чистый, чуть попахивающий дымком. Могут собраться тучи и заволочь небо. Поблекнут краски, но лиственная дорожка под ногами останется всё такой же яркой и радужной. Два маленьких башмачка толкают носком шуршащие листья в Париже, Мангейме, Зальцбурге — у дома на Ганнибалплатц, где теперь живет семья Моцартов. Там скончается Леопольд, там выдадут замуж Наннерль, в этом доме Вольфганг «поселит» и свою Лиз. Бестия Леопольд — так, между прочим, бросил коварную фразу: «тогда ей придется жить у нас» — и одним махом сразил сына наповал.
Нет в мире ничего, что могло бы, хоть в малой степени, передать тот обморок чувств, который испытал Вольфганг, прочтя в письме отца — тогда ей придется жить у нас. Ни посещение их дома Марией Терезией, австрийской императрицей; ни открытие, что под именем служанки Трезль в их семье живет французская королева; ни явление к ним Иисуса Христа не смогли бы помочь нашему воображению представить себе и пережить то, что пережил Вольфганг, прочтя — тогда ей придется жить у нас. Это значило, что их дом: все предметы, мебель, занавески на окнах, вид из окна, дорожки в снегу, слезящиеся дождем стекла, запах супа, скрип половиц, музыкальные вечера, — стали бы для него в её присутствии подобны тончайшим эрогенным зонам, дарящим наслаждение с момента пробуждения и до полного отключения сознания. Это… как бы ежедневный Новый год, когда день за днем просыпаешься с радостной мыслью: ура, сегодня Новый год. Или «заказ на новую оперу» из Милана, только откроешь утром глаза, а на столе уже дожидается вожделенный конверт. С того самого мгновенья, как в их доме поселится Лиз, все дни подряд будут начинаться с сумасшедшей нечаянной радости.
Какую же комнату отведет для неё папá? А сколько их в новой квартире? Как мне помнится, Леопольд в письме 26 января 1778 года так распределял по комнатам тех, кто поселится у них, если Зальцбург посетят оперные певцы. «Сеньора Роза займет новую комнату, её мать и её сестра спальню. Наннерль и я будем жить в моей комнате… и когда мама вернется, Наннерль перейдет в комнату Вольфганга». Если всё оставить как есть, то Лиз поселят в новую комнату. Если же сделать как лучше, то предложение поселить её в комнату к нему не будет самым безумным. Разумеется, для него, но… не для моей бедной фантазии. Могу еще представить себе их встречу на улице, неожиданную, как ему хотелось бы думать, но в действительности тщательно им спланированную и подкарауленную. Да, в такое ещё можно поверить. Как и во встречу в чьем-то доме, когда среди гостей он замечает знакомую головку. В глазах еще сомнение — она или не она, а в душе петарды, одна за другой — фьюить! фьюить! фьюить!.. На улице или где-то в гостях, в храме или в театре — вот, где было бы естественно столкнуться ему с Лиз, но не у себя дома за одним столом с отцом и сестрой. Не хватит воображения представить себе, как она входит в их столовую с пожеланием «доброго утра», как обменивается шутками с Наннерль… Нет, сестра не станет зубоскалить с Лиз. При встрече бесстрастно окинет взглядом с головы до ног, не проронив ни слова, и уйдет к себе. Лиз занервничает. Её платье, перешитое и заштопанное, вдруг покажется ей нищенскими лохмотьями.