Подозреваю, что Леопольду с его амбициями нестерпимо было ощущать себя неудачником, а тем более было больно себе в этом признаться.
И потому, — перебивает меня, не смущаясь, мой сказочник, — всю вину за это легче возложить на сына и архиепископа. Ведь именно при князе, педанте и прагматике, требовательном и нетерпимом к Вольфгангу сверх всякой меры, между ними пробежала кошка. Князь был человеком черствым, уважающим дисциплину, ценящим порядок и усердие, так сказать, последователь «просветителей», чьи идеи во многом разделял, но он был и человеком, просто человеком. Он предпочитал итальянцев, похоронив надежду Леопольда на вожделенную должность капельмейстера, и как всякий смертный жаловал тех, кто его «обожал», и не терпел — его ненавидевших. Леопольд бесился, выплескивая при сыне свой гнев на архиепископа. И маленький волчонок (для которого папа́ был вторым после Бога) недружелюбно посверкивал на спесивого князя умными глазками, а саркастические характеристики отца только усиливали их обоюдную неприязнь. Я и сам не люблю, когда мне всё поперек. Хочется сразу сказать, либо принимай меня, какой я есть, либо «согласно Евангелию… ищи свое счастье».
Если хочешь удержать сына в Зальцбурге, зачем разжигать в нем ненависть к князю, уничижительно отзываться о нем и тут же на глазах у сына низко кланяться ему в подобострастном реверансе. Словом, в отъезде сына отец был и сам во многом виноват. Между прочим, князь выглядит в этой истории более честным, во всяком случае более последовательным, чем Леопольд, выпрашивающий для сына место при дворе — рабская психология. Поэтому он, когда пришли испытания, их не выдержал, отступившись от сына, который, решая дилемму — отец или свобода, выбрав свободу. К тому времени Вольфганг уже успел понять, что «жить хорошó и жить счáстливо — две разные вещи, и последнее немыслимо без чуда; и чтобы это случилось, надо и впрямь столкнуться с чем-то сверхъестественным! — но это исключено, потому что нет больше в мире чудотворцев». Звучит как манифест. Наконец-то он вырвался из-под опеки отца, отдавшись зову своей натуры. Может быть, по мнению Леопольда, и легкомысленной, а по мне — так бесстрашной, берущейся за всё с размахом, ведь он «водолей». А что услышит он от отца, которому во всем привык доверять: «Даже не знаю, что тебе написать, будучи не в состоянии вспоминать все твои прожекты, не утратив здравого смысла. Ты опираешься на вздорные пустые советы, и чем это кончается… В течение твоего пребывания в Нанси ты выбрасывал деньги в окно, вместо того чтобы, руководствуясь твоими финансовыми возможности, отправиться в Страсбург… Ты пишешь, что город бедный, ты дашь один-единственный концерт и уедешь. Но тебя похвалили, и этого уже было достаточно, чтобы ты остался, не написав мне ни слова…. Я окончательно лишусь рассудка или умру от нервного истощения. Но я надеюсь, что после того, как твоя мать была вынуждена умереть в Париже, ты не запятнаешь свою совесть и смертью отца (курсив — мой.). Короче, мои долги должны быть выплачены. Ты выезжаешь сразу же по получению этого письма».
Дальше — тишина. Я вдруг понимаю, что мы оба молчим — я и мой визави.
Это невозможно, c’est impossible, unmoglich… Еще вчера он был для отца непогрешимым — его гордостью, а сейчас — никудышный прожектёр, бессовестный мот, падкий на похвалы, виновный в смерти матери (как нож в спину) и должник, обязанный расплатится за всё. «Твой отец жертвовал детям каждый час своей жизни, чтобы добиться crédit [доверия] и уважения… И тот сын, который готов идти в тюрьму вместо отца или даже умереть за него, разумеется, в состоянии из любви к нему заработать несколько сотен флоринов, пренебрегши некоторыми неудобствами». Отцовский рай, где Вольфганг был еще недавно полновластным и единственным, пока оставался отцовской собственностью, превратится для него в ад, как только он захотел отпочковаться и зажить по своим законам и представлениям.
Особенно опасны для отца две фантазии Вольфганга — Лиз и Италия. И чтобы пресечь их на корню, он пытается манипулировать сознанием сына, используя весь свой авторитет. «Есть две вещи, от которых пухнет твой череп и мешает тебе трезво размышлять. Первая и главная — твоя любовь к м-ль Вебер… Но я ничего не имею против неё. Я не был против и тогда, когда её отец был беден. Почему же теперь я должен быть против, когда это может составить твое счастье, и не только твоё?.. Я знаю, что её отцу известно об этой любви, потому что в Мангейме все уже в курсе […] Там только и говорят, что о твоем таланте, о твоих сочинениях и о твоей любви к м-ль Вебер […] Но… мы могли бы все вместе отправиться в турне… а по его окончании, мсье Вебер и м-ль его дочь могли бы заехать к нам с визитом и остаться у нас […] Возможность уехать в Италию (второй резон, о котором ты думаешь) […] И думать в эту сторону нужно, если у тебя нет намерений предосудительных и гнусных — предать твоего отца, озабоченного стыдом и насмешками».